|
Диана, божественная охотница, носила, конечно, более удобную тунику и, пожалуй, поножи, вероятно, из темно-зеленой или коричневой материи, как мое платье. Ее одежды упали... - Я не понимаю ad imos. - Imus - очень архаичное слово. Это превосходная степень от inferus, нижний. Ad imos - до самого низа. Здесь, буквально - до самого конца ее ног, что в переводе звучит не очень вразумительно. Слово использовано для эмфазы: поэт поражен. Чтобы передать это, можно найти некоторые варианты, скажем так: "Одежды упали к самым ее ногам". Смысл же - совершенно. Она была совершенно обнажена. Продолжай, Питер. Не теряй времени. - Вниз к ее ногам и действительно открыли... - Была открыта, обнажена, явилась взору, как vera. Vera dea. - Истинная богиня... - Правильно. А как связано с предложением incessu? - Не знаю. - Питер, право, это досадно. Ведь ты же будешь учиться в колледже. Incessu - значит "идя", "ступая". Поступью она была истинная богиня. Поступь здесь надо понимать как манеру держаться, как стиль; божественность - это своего рода стиль. Строки стихов преисполнены тем сиянием, которое нежданно пролилось на Энея. Ille ubi matrem agnovit - он узнал свою мать. Венеру. Венеру с ее ароматом амброзии, вихрем волос, струящимися одеждами, розовой кожей. А ведь он видит только, как она avertens, как она поворачивается и уходит прочь. Смысл отрывка в том, что, лишь когда она поворачивается и уходит, он видит ее во всем ее блеске, видит ее подлинное величие, видит, что она ему не чужая. Так часто бывает в жизни. Любовь приходит слишком поздно. А дальше идут трогательные строки - он кричит ей вслед: "О, почему, почему не дано мне коснуться тебя, поговорить непритворно с тобою?" На месте учительницы появилась Ирис Осгуд, девушка плакала. Слезы катились по щекам, мягким и гладким, как бока породистой белой коровы, и она, глупая, даже не вытирала их. Ирис была из тех дурочек, которые не пользовались у нас в классе успехом, но все же, когда она была близко, внутри у меня что-то дрожало. Ее полная, расплывающаяся фигура порождала во мне смутные желания; чтобы их заглушить, я обычно отпускал шуточки, давал волю языку. Но сегодня я был измучен, мне хотелось только приклонить голову на ее глупость, как на подушку. - Отчего ты плачешь, Ирис? Сквозь слезы она пролепетала: - Он порвал на мне блузку. Теперь ее хоть выбрось. Что я маме скажу? И я увидел, что одна ее грудь, стекающая вниз, как жидкое серебро, в самом деле обнажена до розовой сморщенной пуговки; я не мог отвести от нее глаз, она казалась такой беззащитной. - Не беда, - сказал я ей благодушно. - Ты на меня погляди. Рубашка совсем разлезлась. И это была правда: на груди у меня остались только лохмотья да прилипшие кое-где красные нитки. |
