|
Отец совсем задвинул подсос. Стрелка указателя температуры словно приросла к крайней левой черте; печка не подавала никаких признаков жизни. Руки отца, управляя машиной, с судорожной быстротой отдергивались от металла и твердой резины. - Где твои перчатки? - спросил я. - На заднем сиденье, кажется. Я обернулся: перчатки, мой рождественский подарок, лежали морщинистыми кожаными ладонями кверху между измятой картой округа и спутанным буксирным тросом. Я заплатил за них без малого девять долларов, выложил все, что успел скопить на обучение в художественной школе, когда по программе сельскохозяйственного клуба вырастил грядку клубники и продал ягоды. Я так истратился на эти перчатки, что едва наскреб маме на книгу, а деду - на носовой платок; мне очень хотелось, чтобы отец хорошо одевался и следил за собой, как отцы моих школьных товарищей. Перчатки пришлись ему впору. В первый день он их надел, потом возил рядом с собой на переднем сиденье, а однажды, когда мы втроем сели впереди, кинул на заднее. - Почему ты их не носишь? - спросил я его. Я почти всегда разговаривал с ним тоном обвинителя. - Они слишком хороши, - сказал он. - Чудесные перчатки, Питер. Я знаю толк в коже. Ты, наверное, отдал за них целое состояние. - Положим, не так уж много. Но неужели у тебя руки не мерзнут? - Да, здорово холодно. Крепко принялся за нас дед-мороз. - Так почему ж тебе не надеть перчатки? Профиль отца вырисовывался на фоне пятнистой дороги, убегавшей назад. Думая о своем, он сказал: - Подари мне кто-нибудь такие перчатки в детстве, я заплакал бы, честное слово. Эти слова камнем легли мне на сердце, а я и без того был подавлен разговором, который подслушал спросонок. Я тогда понял только одно: что у него внутри какая-то хворь, а теперь почему-то вообразил, будто именно поэтому он не носит мои перчатки, и хотел непременно допытаться, в чем дело; но все же я понимал, что он слишком большой и старый, чтобы совершенно измениться и очиститься от скверны, даже ради мамы. Я придвинулся к нему поближе и увидел, как побелела по краям кожа на его руках, сжимавших руль. Руки у него были морщинистые, будто в трещинах, волосы на них чернели, как прихваченная морозом трава. С тыльной стороны их усеивали тусклые коричневые бородавки. - Руль, наверное, холодный как лед? - спросил я. И голос у меня был точь-в-точь как у мамы, когда она сказала: "Этого нельзя чувствовать". - По правде говоря, Питер, у меня так зуб болит, что мне не до того. Это меня удивило и обрадовало: раньше он на зуб не жаловался, может быть, в этом все дело. Я спросил: - Какой зуб? - Коренной. Он причмокнул; щека, порезанная во время бритья, сморщилась. Запекшаяся кровь была совсем черной. - Надо его вылечить, только и всего. - Я не знаю, который именно болит. Может, все сразу. |
