|
- У твоего отца сотни друзей. - Нет, - сказал я. - Нет у него друзей, и они ему не нужны. Он сам мне сегодня сказал. И с той же пытливой робостью, которая моего отца заставляла в разговорах с незнакомыми людьми переходить пределы простой вежливости, моя рука, став огромной, охватила все тайное изобилие ее тела, так что пальцы коснулись сокровенной впадины и мизинец сквозь мохнатую ткань юбки ощутил шелковистую, священную развилину. - Не надо, Питер, - сказала она все так же тихо, и ее холодные пальцы, обхватив мою руку, положили ее обратно ко мне на колено. Я хлопнул себя по колену с довольным вздохом. О таком я не смел и мечтать. И поэтому мне показалось никчемным и ханжески распутным, когда она добавила шепотом: - Здесь столько народу. Как будто целомудрие нуждалось в оправдании; как будто, будь мы одни, земля взметнулась бы и сковала мои руки. Погасив сигарету, я сказал: - Мне нужно идти к нему. - И спросил: - Ты молишься? - Богу? - Да. - Да. - Помолишься за него? За моего отца. - Ладно. - Спасибо. Ты хорошая. Мы оба были удивлены собственными словами. Я думал, не совершил ли я кощунства, воспользовавшись именем божьим, чтобы еще глубже проникнуть в сердце этой девушки. Нот, решил я, когда она обещала помолиться, мне действительно стало легче. Вставая, я спросил: - Придешь завтра на баскетбол? - Отчего же не прийти. - Занять тебе место? - Если хочешь. - А ты мне займи. - Ладно. Питер! - А? - Ты себя не изводи. Не думай, что во всем ты виноват. Одноклассники Пенни, сидевшие напротив нас, Бонни Леонард и Ричи Лора, перестали ошалело подталкивать друг друга. Ричи вдруг крикнул, торжествуя и издеваясь: - Эй ты, Пит Бисквит! Бонни засмеялась идиотским смехом, и в кафе, где я только что чувствовал себя в такой безопасности, зароились злобные слова, норовя ужались меня прямо в лицо. Старшие мальчики, которые щеголяли синими кругами под глазами, как у взрослых, кричали мне: "Эй, Бисквит, как там твой старик? Как Джордж Ржаной Корж?" Тот, кто учился у моего отца, уже никогда не забывал его, но все воспоминания изливались в насмешках. Они старались заглушить угрызения совести и любовь к нему, обрушиваясь на меня, маленького хранителя мифа. Я этого терпеть не мог, и все же это придавало мне вес; то, что я был сыном Колдуэлла, поднимало меня над безликой массой младших ребят, и благодаря отцу я что-то значил в глазах этих титанов. Нужно было только слушать и растягивать губы в улыбке, когда они ударялись в сладостно-жестокие воспоминания: - Бывало, ляжет на пол в проходе и орет: "Ну что же вы, валяйте, ходите по мне, все равно топчете!.." - ...а мы шестеро набили карманы каштанами... - ...за семь минут до звонка все встали и как один уставились на него, будто у него ширинка расстегнута. |
