–   Надо было хватать за то, что ниже пупка!

–   За годы на Колыме про это вовсе забыла.

–   А как ее звали?

–   Дуняшка Митрохина. Вся как есть такая! На трассе работала. Ее на год раньше отпусти¬ли за хороший труд. Может, знал ее? Она баба огневая. Везде прорвется, коль надо. И никого не боялась. Жаль, что мало пожила. Таким и век – не время. Вот ее мне от всей души жалко. Завтра пойду с дорожниками судиться. Пусть за свои деньги памятник моей Дуняшке ставят.

–   Тебя ж из дома выгнали! – напомнил Игорь Павлович.

–    Это фигня! Выгнала баба. А памятник Ду¬няшке! Это другое дело, святое. И я от своего не отступлюсь. Сам выберу, какой мне понра¬вится. И нехай установят. Наша Дуняша того до¬стойная. Настоящая мамка, клад – не женщи¬на, таких на руках носить надо. А я дурак в тот день «косым» был. Пашку крестили. Теперь вот крестника имею, а тещу прозевал.

–   Слушай, прокурор, подскажи мне, как бы¬стрее все это дело провернуть.

–   Жене поручи. Она дочь!

–   Дура она неграмотная. Расписаться за себя не умеет. Куда ее пошлю? Только опозо-риться.

–   Тогда сам иди во все инстанции. От мили¬ции до прокуратуры. Но трезвый, слышишь. Пьяного на порог не пустят.

–    Знамо дело, я не враг сам себе. Выдержу с неделю, зато потом сторицей сниму со своей толстожопой за воздержание. Пусть раскошелит¬ся за мои хлопоты и труды. Я для нашей Ду¬няшки памятник из золота поставлю, чтоб все знали, как со мной связываться,– встал мужик и, раскорячась, повернул к дому. Шел он мед¬ленно, не спеша, не торопясь, что то бурча себе под нос.

А Игорь Павлович смотрел ему вслед, усме¬хаясь, и думал язвительно:

–     Дурак ты стоеросовый! Золотой памятник собрался выколачивать с кого то. Хоть бы обыч¬ный удалось поставить, какую нибудь плиту. А то ишь замахнулся, хмырь собачий. Какая разница покойнику, какой памятник ему слепят. Из говна или гранита! Мертвому все равно. Видела бы Колыму. Там и вовсе без памятников лежат. В одном ущелье, в одной яме иль канаве, никто не в претензии друг на друга. Лежат тихо, ря¬дышком, иные без гробов и даже без одежды, как голожопая родня. Хорошо, если волки не докопаются познакомиться с покойниками побли¬же, лицом к лицу. Вот где захоронения. Куда ногой ни ступи, везде кости человеческие. Кто их так разметал, пурга или волки. А кости вся¬кие, и старые – скрюченные, и совсем малень¬кие, ни света, ни жизни не видели. И для чего

им Бог эту жизнь дал? Скоро и я к ним пойду. Вот только для чего я там нужен и кому?

–    Наверное, за годы успокоились, прошла обида и на меня. Иные и вовсе позабыли кто такой. А тут я всплыву. Что там будет? Покойни¬ки на дыбы встанут. Потребуют, чтоб черти меня из ада выгнали. Кому я такой нужен. Сколько подписей поставил на протоколах, все равно, что расстрелял своими руками. А сколько? Сам не помню. Много, очень много! Столько не от¬молить, оно и не простится. Сам и одной жизни не стою, плюгавый таракан. На меня, если по  честному судить, даже пулю тратить жаль. А ведь отдал приказ гробить людей, да еще ка¬ких!– задрал голову кверху, услышав курлыка¬нье журавлей. Они принесли на своих крыльях весну, они пели, славили ее на все голоса.