А вскоре вернулся Игорь Павлович. Он был навеселе, глаза сверкали. Бондарев улыбался. Ему было хорошо:

–         Вот это человек тот Аслан. Настоящий клад. Как приятно с таким поговорить. Жаль, что раньше не были знакомы.

–        Да уж познакомились круто. На месяц впе¬ред напился,– сморщился Евменович.

–        А ты не злись. Там и тебе осталось. Я не все выпил. Но, какое вино! Ценондали! Чудес¬ное, легкое, но по башке бьет хорошо. Чуть на лапы встал. Хорошо поговорили с Асланом. Но он меня не убедил. Сталин хоть и не во все прав, но он – история. Его никто не сможет вырвать из памяти человечьей. Колыма не позволит тако¬го кощунства. Хоть сто раз убирайте из Мавзо¬лея, в памяти людской навсегда останется.

–        Смотря как...

–        Я всегда однозначен. Если бы Аслан не уважал Колыму, не приехал бы сюда.

–        Он могилы навестил. Причем Колыма?

–        Она имеет свою силу притяжения.

–        Потому здесь громадный погост!

–         Кладбища есть в каждом городе. Хочет того человек или нет, когда то уходит и его надо где то хоронить. Будь это и Колыма, мертвому без разницы.

–         Но здесь гибли невольно, а не своею смер¬тью. Разве можно такое сравнивать? Здесь мил¬лионы лежат. И многие, не за что. Ты это зна¬ешь лучше, чем я.

–        Саш, какая разница, где и когда умереть. Смерти никому не миновать. Финиш будет у всех. Но почему ты приближаешь его, какое имеешь право?

–         А какая разница? Скорей умрет, быстрее отмучается. Жизнь – не та ценность, чтоб за нее держаться зубами. Вон даже Аслан говорит, что не держится за шкуру, но не хочет умирать от чужих рук. Ведь только слабые могут смириться с такою участью, он с таким не согласен. И он мне понятен, уважаю его мнение.

–        Чего ж не уважал, когда четыре раза под¬писывал ему приговоры к расстрелу?

–        А я сказал. И он понял и не обиделся. Наоборот убедился, что сама судьба берегла. И он жив назло всем. Хотя мать с отцом, конеч¬но, жаль. Их тоже взяли не за что и при первом поводе расстреляли, как многих других. Но если не я, нашлись бы иные. Такое время было, Саша! Заставь тебя под угрозой расстрела, и ты бы согласился.

–       Жизнь можно отдать. Тем более, если ею не дорожишь. А вот совесть, честь и имя нико¬му не отдам. Они одни на всю жизнь.

–         Эх, Сашка, жизнь не газета, ее заранее не прочтешь. Разве знал, что меня такое ожида¬ет. Уж лучше бы на свет не появлялся. Жил бы в деревне, никуда не высовываясь. Ведь это сча¬стье, дышать на белом свете ни от кого не пря¬ча лицо, не отворачиваясь, делая вид, что не узнал. Как жутко проходить мимо угнув голову. И так всю жизнь, будто проклятый, не от людей, от себя бегу и прячусь, потому что много оши¬бок повисло на плечах. Все не стряхнешь и не объяснишь каждому. Одни поймут, другие на¬плюют в лицо. Ты говоришь, что поступался че¬стью и именем. Да вовсе нет. Я просто хотел жить. А кому, скажи по совести, охота получить пулю в лоб прежде времени? Жизнь хоть и пас¬кудна, но почему то все держатся за нее.