|
Не¬ужели считаешь меня дурней других? У тебя ко мне много претензий. Жалеешь, что взял к себе на работу. Но поверь, другие не лучше. А если копнуть хорошенько, так и похуже меня. Просто они давно скучковались. Я много позже их при¬шел и все не могу адаптироваться, привыкнуть к ним. А и стоит ли теперь? Ты говоришь, не-правильно веду себя. Что поделаешь, так вос¬питан, иначе не сумею. Не могу подстраиваться под каждого. И не сбрасывай со счетов мое прошлое. Оно не у всех такое корявое, как у ме-ня. Но знай, я и впрямь любил свою работу. Пусть не всегда, но случалось, помогал иным, спасал их жизни с риском для себя. Может и мне много раз говорили «спасибо». Не через газету, а тихо при встрече. Но эта благодарность дороже газетной трескотни. Она от самого сер¬дца. Но тебе не понять, что значит вытащить из под пули и молча вернуть жизнь,– закурил Игорь и продолжил:
– И я спасал не ради благодарности. – А зачем? – прищурился Иванов. – Дело попало в руки. Заглянул. Оставить не смог, уж слишком душу задело. Ну, явно, не за что упекли. Кто то нагло свел счеты. За что то отплатил. А уж досье всю жизнь вел. Я рас¬капывал, расчищал, а потом опротестовывал. Сколько раз меня грозили убить, темный угол показывали. Писали на меня доносы, кляузы, откровенную ложь. Ты слишком мало знаешь обо мне. Я не хочу докучать своим прошлым никому. Пусть оно не повторится ни в одной судьбе и навсегда уйдет вместе со мною. Я устал от самого себя. Это самое плохое. Не приведись такое тебе хотя бы на миг. Ты делаешь добрые дела людям. Иногда... Но очень больно попрекаешь. Лучше не быть таким благодетелем, чтоб люди давились таким добрым делом. А уж коли сделал от души, молчи или совсем забудь. Добро не делается для огласки, слышь, Сашка? Этим люди, настоящие мужики проверяются. И помни, быть добрым или добреньким – разные понятия. Не рекламируй себя. Кому надо уви¬дят и узнают. Не стыди меня при всех, себя не позорь. Пусть я не идеален, но и в моей жизни есть поступки, искупающие многие ошибки. – Какие, например? – О том не я, другие скажут, может, когда меня уже не будет. – Игорь, не кокетничай, как баба! – Ничуть. Я сказал правду. С тобой нельзя делиться по душам. Вот в этом вся беда. Ты репортер, самая болтливая работа, без удержу на язык. Такое не терплю в людях и стараюсь пореже общаться с тобой. – Спасибо за откровенность,– сморщился Евменыч. Игорь Палыч пропустил обиду мимо ушей: – Ты считаешься только с собой. Потому по¬лучаешь минимум уважения. – У тебя его не больше! – С меня моего хватит. Зато живут на земле люди. Светло и тихо, красиво живут. Хорошо, что я сумел отвести от них беду, навсегда, на¬совсем. И хотя я уважаю Колыму, они с нею не знакомы. У них никогда не будет повода уви¬деть друг друга и проклясть... – Игорь, я не знаю, кого ты спасал. Но в те времена всякая сохраненная жизнь дорогого сто¬ила. Рискуя собой, выручал людей. На такое далеко не все способны. Это точно. Я не знаю тех, кто согласится заменить чью то жизнь своею. Слишком высока цена. В то время хоть прокурора или зэка расстрелять, особой раз¬ницы не было. Если хоть одному помог, и на том тебе великое спасибо. Честно говоря, я не уверен, что сам способен на такое,– умолк Александр Евменович. |
