|
А что с нас взять, если робы не име¬ли. Хотя вкалывали в морозы. В барак возвра¬щаемся, ни живые, ни мертвые. Сами зэки нас выручили, поделились кто чем мог, хотя и воры, а сдохнуть не дали. Только через месяц спецуху выдали на складе. Если б не фартовые, мы за это время передохли бы. Даже чай давали мужики, чтоб мы не откинулись. Привыкли мы к чифиру. Опять же фартовые обеспечивали. По¬началу колотили нещадно. Но когда огрызаться стали, отцепились от нас, поняли, голиком в руки никому не дадимся. А вот зубы на нас полома¬ют многие. Чаще других заставляли нас днева¬лить. Мы тому радовались. Привести в порядок барак – это не то, что целый день на морозе вкалывать. А и жалели нас – пацанов,– умолк не надолго.
– Помню, присылают мужикам посылки из дома. Они все сладкое нам отдают. И хотя на¬род жесткий, часто говорили: – Хавайте, пацаны! Может, до воли додышите, помянете добрым словом. Бывало, своей пайкой хлеба делились. – А как к Сталину относились? – Фартовым политика до жопы. Она их не чесала. О ней не базарили. Но Сталина любили все. И если кто начинал брехать на него гнилое, вламывали тому молча. Не давали в обиду. Это точно. – А за что так? – удивилась Варя. – Их вскоре выпускали. Случалось, напишет вор прошение о помиловании, его выпустят. А политических не щадили. Этих никто не тер¬пел. Вот у нас на зону пацан попал. Ему поли¬тику влепили. Он на праздник флаг с дома со¬рвал. Так его, придурка, каждый день тыздили за безмозглость. Лет семь просидел, покуда Ста¬лин не умер. Его Хрущев освободил. А то бы так и подох на зоне. – А тебя по первой ходке долго держали? – спросил Иванов. – На третьем году выпустили. Я помилова¬ния просил. Отпустили. Когда домой вернулся, бабка сознание потеряла. В газете прочитала, что меня расстреляли. А тут живой и здоровый. Кому верить? Газете иль своим глазам? Бабка меня ощупывала. Ей все не верилось, что я не приснился. Она меня в церкви как мертвого по¬минала, свечи за упокой ставила. А я объявил¬ся, в целости и сохранности, совсем живой. – Аслан, а ты там роман ни с одной бабой не закрутил? – прищурился Бондарев. – Ну, что ты, Игорь? Как можно без того? Я же на машинах работал, был расконвоированым. Вот так и познакомился с одной. Она мне красавицей показалась после трех лет отсидки. Я уже всерьез к ней прикипел. Как только воз¬можность выпадала, сразу к ней бежал. Но любовь оказалась короткой, изменила она мне. И что самое обидное, променяла на «козла». Я тогда на ассенизаторской машине работал. Вот и закачал ей в дом четыре машины, короче, по самую форточку. Отплатил бабе. А вскоре меня освободили. Какое счастье, что все вот гак сложилось! Вышел я на волю, огляделся и подумал, что ж в той бабе нашел? Ведь су¬щая кикимора. Как бы жил с нею? Ну и решил не торопиться. Женился уже после четвертой ходки, когда бабка велела. Она боялась, что меня, если не остановлюсь, убьют в какой ни¬будь зоне. Ну, я ее послушался, у нас так поло¬жено считаться с советом старшего. – А ты ту бабу потом видел? Ну, первую свою любовь? – спросил Иванов. – Саму нет, увидеться не пришлось! Да и зачем она мне? Слышал от мужиков, что выш¬ла замуж, уехала с мужем на материк, вроде даже выпивать начала. Ну, чтоб совсем не опу¬стилась на дно, увез ее человек. А уж как даль¬ше у них сложилось, я уже не знаю. Неинтерес¬но мне стало. Радуюсь, что не погорел на ней. Хотя, все бабы ни без гнили. Каждая свой горб носит. Я ни одной не верю,– отмахнулся человек. |
