–    Эта не станет ждать.

–   А почему бы не подъехать по пути? Всегда в конце смены загружают машину горячей выпечкой и везут хлеб в поселки. По пути он остынет, можно продавать.

–    Мне помнится, как однажды зимой пере¬вернулась на обледенелом спуске машина с хлебом. Водитель, как назло один, помочь некому. И тогда приехали зэки. Случайное со-впадение. Люди с работы возвращались, с трассы, все устали, продрогли, каждому хотелось скорее попасть в барак, в тепло, но тут хлеб. Поверишь, никого не пришлось просить, все сами выскочили из машины и стали помогать водителю хлебовозки. Разгрузили машину, под¬няли, поставили на колеса и снова загрузили. Никто не попросил и куска хлеба. Хоть все ехали с работы, хотели жрать. Водитель пред¬ложил пяток буханок, а зэки не взяли. Знаешь почему? Там, в поселке, хлебовозку ждали дети... А среди зэков было много отцов... Это великая сила суметь удержать себя ради ре¬бенка.

–        Не всем такое дано,– отмахнулся Иванов равнодушно и вспомнил свое:

–        На материке в очереди за хлебом после войны многих детей задавили насмерть.

–        Знаешь, на сто четвертом километре зона была для строгорежимников. Отбывали там на¬казание и дети. От десяти до четырнадцати лет. Кто то за горсть колосков, поднятых после ком¬байна, другие за пирожок, украденный с лотка. Сроки у них были разные. Но в каждой бригаде имелся староста. Он вел подсчет выданной жратвыи не удержался. Схватил порцию хлеба и проглотил не жуя. Уж очень проголодался па¬цан и не выдержал ожидания. А повариха заметила. Да как врезала стальной ложкой в лоб. Мальчуган так и повалился возле раздатки без сознания. Я, мужик, онемел от удивления. Баба, а хуже зверя. Готова убить за пайку, стерва. Я ее и ШИЗО на месяц сунул, чтоб на своей шкуре испытала, что такое голод. А и у самого кусок хлеба поперек горла встал, будто кто клин вбил. Я этой бабе помимо ШИЗО, выдавать запретил посылки из дома и ущемлял, как только мог. За мальчонку обидно стало. Ведь чуть не убила, сука! Да разве она женщина! Таких из зоны на волю выпускать нельзя.

–        Оно и без Колымы, без зоны, на воле та¬ких хватает и сегодня. Бабы самые свирепые. За кусок хлеба удавят,– согласился Иванов.

–         Ох, как она меня материла! – вспомнил Бондарев не без смеха. Уж как ни называла уже в ШИЗО. Мужики охранники краснели. Вот тебе и женщина! Хуже зверюги, сущая волчица. Я ее в той зоне на год дольше продержал за дисциплинарные нарушения. Правда, из поваров тоже

убрал. Другую вместо нее поставил. Эту змею на трассу загнал. Когда видел ее, невольно тряс¬ло. Эту змеюку никакой режим не исправит и даже сталинский. Они рождаются для тюрь¬мы. Им только там место,– вспомнил Бондарев скрипуче.

–    Игорь, она видно выросла в такой среде.

–    Не знаю, откуда такие берутся. Но я после того случая не разрешал ставить баб на раздаче.

–    Оно и мужики всякие случаются.

–    Не примечал таких сволочей!

–    Хм, чего удивляться? Вон у меня в посел¬ке по соседству семья живет. Все нормальные люди. А вот пацан у них, настоящий живодер. Увидит кошку или собаку, обязательно заденет. Усы подпалит, хвост обрежет, лапы выкручивает, птицам крылья выламывает. Я как то поймал его в коридоре. Так насовал мордой в угол, что до вечера выл. Никто из его семьи не вступился. Только отец спросил, в чем дело? Потом сам ремнем добавил. Так с тех пор этот козел мимо меня бегом проскакивает. Но какою сволочью был, такою и остался. Зачем их на свет пускать?

–    Как знать, может во дворе старшие маль¬чишки испортили,– заметил Иванов.