–    Вот в этом ты прав,– похвалил Бондарев.

–    Женщине никогда не угодишь. Но самое обидное, что я той первой даже не изменил ни разу. Ох, и зря,– вздохнул Аслан.

–    А я никогда не был верен бабе. Чуть слу¬чай подворачивался, всегда им пользовался. Чего это бабе верность хранить? Пользуйся, покуда мужик, потом не наверстаешь. Силой ни одну не брал. Всегда с обоюдного согласия. Это и без слов видно. Чуть баба дала повод, не упускай его,– рассмеялся Евменович.

–   Да, в этом все мы одинаковы. Чуть выго¬рает возможность, враз лови ее. Иначе, мужи¬ком перестаешь себя считать.

–   У тебя, наверное, бабья море было? – спросил Игоря Александр.

–    Ошибаешься. Мог в десятки раз больше иметь. Но все что то мешало. То сам стыдился, то что то стопорило. Закомплексованным был, робел часто в нужный момент, не решался. И, честно говоря, очень боялся накрутить на руль заразу. В моем положении в венеричку не побегаешь. А за аморалку большие неприятно¬сти можно было получить. Вот и остерегались побочных связей. Вон как наш следователь. За¬цепил на бабе сифилис. Со своею, из прокура¬туры. И ведь не призналась. А на третий день с работы выгнали, с семьей развелись. А само¬му уже за полтинник. От позора уехать пришлось в захудалый городишко. Причем с позором, с оглаской. С семьей так и не помирился. До са¬мой пенсии один жил. Ладно бы молодым был. Польстился на смазливую бабенку. Ее тоже вы¬кинули с работы. Но ей проще, вышла замуж и все прикрыла. Нам сложнее. Колыма хоть и большая, но слухи по ней бегают быстро. А самое главное, память у всех долгая,– при¬знал Игорь.

Мужики, поужинав, ложились спать. За ок¬ном свирепствовала пурга. Она гудела в трубе, била по окнам жесткими крыльями, шуршала по окнам, словно просилась в дом погреться.

–    Варя, у меня к тебе огромная просьба! Выручи! Ну, не мотаться мне сюда до самой смерти. Присмотри за могильником. Я тебе за это платить буду. Нынче приехать на Колыму недешево. Времени уходит много и кучу здоровья оставляешь здесь. Возраст уже не тот, чтоб каждый год такие перелеты делать. Силы уже не те. Выручай, голубушка, в долгу не останусь...

–        О чем ты, Аслан? Какие деньги? Мы с торбой не на базаре. Езжай спокойно, догляжу и ваши могилы. Уж как смогу, но не оставлю запущенными. Здесь все одинаковы. Конечно, постараюсь держать в порядке, не обидишься. И не беспокойся. Твои тут не останутся сирота¬ми,– ответила баба тихо.

Варя вслушивалась в голос пурги. Она не лю  |>ила ее воя, плача, рыданий. Знала, зимняя пурга всегда надолго.

–        Я когда в другой раз приеду, привезу тебе отросток грецкого ореха и инжира.

–        Зачем? Они не приживутся, померзнут.

–        А ты их дома, в кадушке посади.

–        Не надо, я не люблю растить цветы в неволе. Пусть хоть они не ругают Колыму. Здесь петом растут яркие цветы. Пусть их немного, но они свои. Красивые и стойкие, как люди. Холо¬дов и дождей не боятся. На всех могилах цве

тут, без человечьего согласия все погосты укра¬шают. Пусть коротко живут, как невольники, зато таз от них не оторвать. Многие их семена до¬мой увозят, на память. Говорят, что приживают¬ся и цветут.

Аслан ничего не ответил, тяжело вздохнул:

–         В свое время я хотел перевести своих на Кавказ, похоронить в горах, на родине. Но опоз¬дал. Да и бабуля отговорила. Теперь жалею, что послушал ее.