Там обнаружилось занятие поинтереснее.

Перед навесом стояли легкие сани, рассчитанные на двух человек. На полозьях местами еще держался вчерашний жир, сиденье застелили мехом, у оглобель терпеливо дожидался крепкий гнедой мерин. Один из конюшенных поправлял гуж, другой расчистил снег перед выездом. Иван Иванович стоял рядом, затягивая на руке перчатку, и по выражению его лица понятно, что бесполезно советовать ему сегодня остаться в тепле.

За последние недели царевичу успели надоесть и лекарские наставления, и люди, которые следили за каждым его шагом. Слабость ушла, он снова подолгу держался на ногах и понемногу ездил верхом. Сегодня мороз и свежая пороша добили остатки благоразумия.

Я подошел как раз тогда, когда Иван взял вожжи у конюха.

— Далеко собрался, государь царевич?

Он оглянулся.

— До ближнего села и обратно. Дорогу посмотреть.

Я перевел взгляд на мерина. Спокойный, обут, оглобли целы. Потом на самого Ивана. Стоит уверенно, цвет лица хороший, дыхание ровное. Для короткой поездки причин возражать я не видел, хотя привычка следить за ним после всего случившегося въелась в подкорку. Оно и понятно, зря что ли его спасал в этом мире…

Царевич заметил мой взгляд.

— Не нравится тебе это, «лекарь»?

— Я думаю, сколько потом выслушаю от Богдана Яковлевича, коли тот узнает, что сам видел как царевич уезжает.

— Тогда садись рядом. Будет кому отвечать вместе со мной.

Отказаться я не успел. Иван уже устроился на переднем сиденье и взял вожжи. Мне оставалось забраться справа. Следом без лишних разговоров собрались двое из охраны; после недавней ночной ловушки царевича одного все равно бы не выпустили, и он к этому относился нормально.

Мерин тронулся с места. Во дворе Иван держал его шагом, миновал ворота, дождался, пока сопровождающие выберутся следом, и только тогда пустил рысью. Сани бесшумно заскользили по свежему накату. После телеги езда казалась непривычной: вместо тряски и скрипа колес — мягкое шуршание полозьев, короткие толчки на промерзших выбоинах и ровный ход коня.

Я устроился поудобнее и сразу понял еще одну вещь: Иван правил санями не первый десяток раз в жизни. Вожжи держал уверенно, мерина чувствовал, перед рыхлым участком заранее сбрасывал ход, на плотном снегу снова прибавлял. Здесь царского величия не надо было — обычный русский зимний навык, которому сын Государя научился раньше каких-либо придворных премудростей.

Некоторое время ехали молча. Воздух был холодный, снег под копытами мерина мелко хрустел. По обе стороны проселка белели поля, только на межах торчали стебли бурьяна, кое-где рос кустарник. От леса тянуло смолой.

Иван первым вспомнил вчерашнюю поездку.

— Правда, гнедой тебя потащил?

Я посмотрел на него.

— Кто сказал?

— Да половина двора. Вторая половина, думаю, приукрасила.

Пришлось признать:

— Было немного.

Иван рассмеялся, ничего больше из меня вытягивать не стал.

Мерин впереди прибавил. Иван чуть подался вперед и резвее пустил его по прямому участку. Сани пошли быстрее, снег запорошил край полости, мороз сильнее обжег щеки. Я сперва просто наслаждался ходом, потом дорога повернула вдоль леска.

Иван заранее придержал мерина, однако свежий снег под полозьями оказался рыхлым. На выходе из поворота сани повело наружу, правый полоз прошел боком, и я машинально вцепился в край сиденья.

Царевич заметил.

— Жеребца вчера меньше боялся?

— Того я хотя бы сам правил.

Он от души рассмеялся. Пришлось придержать мерина и перевести дух. Я тоже не удержался, хотя ладонь еще крепко держалась за край саней.

На следующем изгибе Иван прошел осторожно. Мерин вывел сани на накат, и мы снова вышли на прямую. Сопровождающие держались сзади, чуть в стороне, чтобы снег из-под копыт не летел в лицо.