Я поглядывал на Ивана. После быстрой езды у него порозовели щеки, глаза блестели. Руки на вожжах. Еще недавно после нескольких шагов по комнате ему приходилось садиться, а теперь он сам правил санями и явно сдерживал себя лишь потому, что обещал ехать недалеко.

В какой-то миг я прикинул число.

Конец ноября тысяча пятьсот восемьдесят первого года.

По тому варианту истории, который я знал, этого человека рядом со мной уже быть не должно. Даты его смерти в памяти расходились на несколько дней — то ли восемнадцатое, то ли девятнадцатое ноября, позднейшие рассказы путались еще сильнее.

А Иван сидел рядом, придерживал вожжи перед ухабом и сердито цыкнул на мерина, когда тот попытался свернуть к протоптанной обочине.

Я слишком долго на него смотрел.

— Что?

— Дышишь хорошо.

Он поморщился.

— Сухой, я уже понял, что жив.

— Я проверяю по привычке.

Я отвел взгляд и больше к его дыханию не прислушивался.

На пригорке Иван остановил мерина на минуту. Отсюда монастырь был виден поверх белых полей: стены, башни, темные крыши хозяйственных построек, дым над трубами. За ними тянулась дорога, по которой мы недавно приехали сюда из Слободы. По другой дороге медленно двигался воз с дровами, а возчик шел рядом с лошадью.

Иван поправил вожжи.

— Еще круг до леса и назад.

Я посмотрел на него, потом на ровную белую дорогу впереди.

— Едем.

Мерин снова взял рысь, сани мягко пошли с пригорка, и на этот раз я уже заранее уперся ногой в борт перед поворотом.

Обратно Иван Иванович правил спокойнее. Снег на дороге успели примять полозьями и копытами, кое-где проступила старая колея, поэтому перед монастырем царевич перевел мерина на шаг.

У внешних ворот образовалась небольшая заминка. Дорогу заняла телега, набитая домашним скарбом почти до верха. Сундук привязали поперек воза, поверх мешков лежали свернутые тулупы. На передке сидел тот самый мальчишка, которого вчера мать укутывала от холода. Сегодня кашель его мучил реже, и ребенок с явным интересом разглядывал наши сани.

Я узнал Федота. Он проверял постромки, подтягивал веревки и все посматривал на дорогу, словно боялся потерять лишний час.

Рядом с ним держался незнакомый мужик в добротном овчинном кафтане. Лошадь его стояла чуть в стороне, под седлом, а сам он разговаривал с одним из монастырских людей.

Федот увидел царевича, сорвал шапку и поклонился.

— Ну что, отпускают тебя? — спросил Иван.

— Отпускают, Государь. Слава Богу, управились.

В голосе у Федота слышалось такое облегчение, что спор о семи рублях сразу показался чем-то далеким.

Я спросил:

— А долг?

Он помял шапку в руках.

— Долг остался. Я тоже вчера все верно не сказал. Весной еще хлеб брал, когда посев пересевали, запамятовал с перепугу. Две подводы он в зачет не поставил, третью иначе записал. Староста подтвердил.

— И сколько вышло?

— Два рубля с полтиной.

Сумма оставалась немалой, хотя по лицу Федота этого нельзя было понять.

Незнакомый мужик подошел ближе и пояснил:

— Хозяин мой велел здесь за него уплатить. Потом у нас сочтемся. Двор Федоту обещан, земля есть. Мужик работящий — отобьет.

Федот торопливо добавил:

— У жены брат там живет. Поможет первое время. Да и пашня, сказывают, добрая.

Жена тем временем в мужской разговор почти не лезла. Она устроила сына поглубже между тулупами, потрогала ему лоб, потом вдруг спросила мужа:

— Кашу взял?

Федот растерялся.

— Какую?

— Горшок в дорогу. Я у печи оставляла.

Он полез под рогожу, перерыл два узла и наконец вытащил закрытый горшок.