— Имени нет, — сказал Бельский. — Один видел его у лекарских покоев. Другой — возле заднего двора. Лет около сорока, борода русая с сединой, рост средний. Кафтан хороший, ворот меховой. По такому описанию я половину Москвы могу сюда пригнать.

Он прочитал еще несколько примет. Один свидетель запомнил прямой нос. И шапку назвал темной.

Бельский дошел до конца записи и задержал палец на строке.

— А вот это оба вспомнили отдельно.

Иван придвинулся ближе.

— Что?

— Левая рука у человека испорчена. Мизинец и соседний палец сгибаются плохо.

Я невольно перевел взгляд на пленного.

Ничего.

Он все так же смотрел себе под ноги.

Бельский продолжил:

— Первый заметил, когда тот серебро доставал. Серебро он держал правой рукой, мешочек — левой; два крайних пальца почти не сгибались. Второй видел его на коне: повод в левой кисти прижимал ладонью.

После перелома или глубокого пореза человек вполне мог годами держать кисть именно так. Причин оставалось несколько, зато сама картина встречалась куда реже русой бороды и хорошего кафтана.

Бельский снова обратился к пленному:

— Человек с такой рукой тебе знаком?

Мужик даже глаз не поднял.

Иван нетерпеливо шевельнулся, однако Богдан остановил его жестом. Сам подошел ближе к лавке и присел напротив пленного.

— Я имени сейчас не прошу. Посмотри на меня. У того, кто тебя нанял, левая рука была цела?

Несколько мгновений пленный молчал.

Он дышал тяжело, губы пересохли. Пленный упорно смотрел вниз. Потом на одно мгновение посмотрел на бумагу в руке Бельского и снова опустил глаза.

Этого хватило, чтобы я заметил движение. Богдан, скорее всего, тоже заметил. Вопрос повторять он не стал.

Вместо этого поднялся и вернулся к столу.

— Ладно. Сиди.

Мужика увели. За дверью послышались удаляющиеся шаги, и в комнате стало тихо.

Иван первым нарушил молчание:

— Дернулся.

— Видел, — отозвался Бельский.

— Если боится говорить, значит, узнал.

— Или понял, что мы хотим услышать. После дыбы человек и от собственного имени шарахаться начнет, коли его правильно спросить.

Бельский был прав. Он вытащил маленький листок, где были записаны имена трех исчезнувших слуг.

— Теперь другое. Первый беглец за день до ловушки брал для кого-то лошадь у внешнего двора. Сказал — по поручению. Чье поручение, никто тогда спрашивать не стал. Второго видели возле той части гостевого двора, куда обычно ходить ему было незачем. Про третьего пока одна грязь: мог удрать от страха, мог вслед за приятелями.

Иван взял листок.

— Они друг друга знали?

— При свите все хоть лицом знакомы. Мне нужно больше.

Он собрал бумаги вместе и прижал ладонью.

— Пока у нас человек с испорченной рукой, трое беглых и один молчун, которого можно хоть наизнанку вывернуть, — имени от этого не прибавится.

Иван перечитал три записи еще раз и положил лист обратно.

Бельский отдельно отодвинул бумагу с описанием неизвестного, рядом положил имена сбежавших слуг.

Получалось четыре человека.

Иван покосился на меня и задал вопрос:

— Что скажешь, Сухой? Ты в этом мастер. Говори.

Чего? В смысле, мастер?

Глава 29

Я посмотрел на Ивана Ивановича, потом на Бельского. Богдан Яковлевич держал ладонь на листе с именами трех беглецов. Оба ждали ответа, словно царевич спросил меня о чем-то привычном.