Я выдержал и это. Когда наконец заговорили о самой службе, отвечать стало проще.

— Что делать умеешь?

— Верхом езжу, с обозами ходил. С конями управляться могу. Рану промыть, копыто расчистить — это умею. Если что посерьезнее, коневалу покажу.

— А с оружием как?

— Саблей и ножом владею. Из пищали мало стрелял.

Мужчина постучал пальцем по столу.

— А если за человеком пошлют? Сумеешь привезти?

— За каким человеком?

— Ну, за служилым. Сабля у него есть, ехать с тобой по доброй воле он вряд ли захочет.

— Людей дадите?

Подьячий перестал писать. Мужчина немного помолчал.

— Дадим.

— Тогда привезу. Только сразу скажите, нужен ли он живым.

Больше он об этом не спрашивал. Меня отправили ждать во двор, а к вечеру определили помогать при конях и обозе, пока старшие решали, куда поставить новых людей. Никакой особой церемонии не было. Мне показали, где спать, и назвали старшего. Со двора разрешили отлучаться только с его ведома. За государево поручение полагалось браться сразу.

Следующие дни я провел в конюшнях. Принимал лошадей после дороги, помогал менять подковы. Дважды сходил с небольшим обозом. Постепенно разобрался и кое в чем другом. Одного нового служилого долго проверяли из-за брата, оставшегося среди земских людей. Другому дали поместье, откуда прежнего владельца отправили в другой уезд.

О переселении здесь говорили часто. Кто-то ругался, что посреди зимы приходится перевозить жену с детьми, гнать скот. Половину двора с собой забирай, а на новом месте еще обустраивайся. Соседей толком не знаешь, на службу теперь ездить далеко.

На пятый или шестой день во двор торопливо вошел служилый человек и потребовал несколько верховых. Из поместья неподалеку велели привезти Никифора Микулина, чтобы расспросить о письмах и людях, с которыми он водился. С приказом опоздали: Микулин уехал еще утром на хорошем коне. Домашние уверяли, что отправился к родичам. Старший подозревал, что тот попробует добраться до литовского рубежа.

Собираться начали сразу. Один предлагал послать человека к перевозу, другой называл Микулиных родственников, у которых беглец мог укрыться. Старший выбрал шестерых и уже распределял, кому идти большой дорогой, когда я вмешался:

— А на каком коне он уехал?

Служилый повернулся ко мне.

— На гнедом мерине.

— Давно держит?

— Года три, может, больше. Конь хороший, ходкий.

— Кроме него, есть лошади?

— Еще один во дворе остался. Тебе зачем?

Я уже надевал шапку.

— Сначала к Микулину заедем. Посмотрю, какого он дома оставил.

До его двора добрались после полудня. На морозе края колеи уже затвердели. Лошади шли бодро и выдыхали густой пар. Нас ждали: дворовые сразу отворили ворота, из сеней вышел пожилой мужик. Он повторил то, что успели передать в Слободу. Никифор Андреевич уехал утром на гнедом, дороги никому не назвал. Взял саблю и теплый кафтан.

Старший отправился расспрашивать домашних, я велел проводить меня в конюшню. Оставшийся вороной жеребец оказался лучше, чем я ожидал: широкий в груди, с крепкой спиной. Но когда дворовый вывел его на свет, на первых шагах жеребец слегка прихрамывал на правую заднюю.

Я ощупал ногу до скакательного сустава. Утолщение было старым, жара под ладонью не было. В остальном ноги сухие. После нескольких кругов жеребец расходился и почти перестал хромать.

Тут мне впервые стало по-настоящему странно. Старая травма: постоит — бережет ногу, немного походит — двигается свободнее.