— Это в чем же я мастер?

Иван нахмурился.

— Ты беглых искать умеешь. Вспомни, как Микулина привез.

Микулина я не помнил. Бельский пристально посмотрел на меня.

— А гнедого его помнишь? Ты еще бранился, что такого мерина загнали из-за дурной головы. Под Клином дело было. — Бельский прищурился и прошептал, — Аль, царь-батюшка все мозги тебе вышиб?

При упоминании гнедого в висках резко кольнуло. Я ухватился за край стола. Обычно после такого вспоминалось что-нибудь короткое: рукав, кровь на сапоге. Иногда я слышал голос, но разобрать, кому он принадлежал, не мог. На этот раз боль все не проходила, а спустя несколько мгновений я уже стоял во дворе.

Под рукой горячая шея рыжего жеребца, шерсть на ней слиплась от пота. Я знал, что зовут его Буян и неделю назад он рассек заднюю ногу о наст. Помнил даже, что старший конюх сегодня снова будет ругаться из-за мякины в овсе. За голенище я сунул нож, в ворот кафтана зашил три серебряные монеты. Мне едва перевалило за двадцать. Я мерз во дворе Александровской слободы и второй час ждал, решат ли государевы люди, годен я им на службу или можно ехать обратно.

Нас собрали с десяток. Кто-то прибыл со слугой и двумя конями, кто-то, как я, явился один. Подьячий время от времени выходил из сеней и выкликал очередного служилого. Одного отпустили почти сразу. Другого держали долго; выбравшись наконец во двор, он велел своему человеку седлать и до самой коновязи бранился вполголоса.

Рядом со мной грел руки над жаровней пожилой сын боярский из-под Ростова. Он кивнул на уходившего:

— Из-за шурина его завернули. Тот у князя служит, а здесь нынче всю родню до последнего человека переберут.

— И шурина хватило?

Мужик покосился на сени и поднес ладони ближе к жару.

— Государь себе особый двор собрал. Земли поделил: часть в опричнину взял, прочими по-прежнему ведают. Теперь людей набирает, чтоб от князей здешних поменьше зависели. Так что про родню тебя непременно спросят. И у кого кормился, тоже вспомни. Коли денег кому должен — лучше сразу скажи.

До этого дня меня все это мало касалось. Государь отвел себе часть городов с волостями, перевел туда своих служилых. Прежних владельцев с иных земель велели переселить. Остальной страной управляли прежним порядком; ее уже называли земщиной. Для меня пока важнее было другое: кто станет моим начальником и куда пошлет. Если примут, и назначать на службу, и спрашивать за нее будут здесь, при государевом дворе.

В моем веке я представлял себе опричнину совсем иначе. Здесь люди мерзли, дожидаясь, когда их позовут, и переживали из-за какого-нибудь шурина. Прежде чем взять их на службу, царь хотел выяснить, кому они приходятся родней и чьей помощью пользуются. Молодому Сухому надо было ответить на те же вопросы.

Меня позвали после полудня. За столом сидел подьячий, рядом устроился мужчина лет сорока в хорошем темном кафтане. Оказалось, обо мне уже немало записали на лежавшем перед ними листе.

— Отец твой где служил? — спросил мужчина.

Я ответил. Он тут же назвал дядю по матери и поинтересовался, давно ли мы виделись. Потом добрался до мужа двоюродной сестры. Тут мне самому стало любопытно: я об этом родственнике едва помнил.

— С людьми князя Шуйского знаком?

— С двумя в обозе сходился. Одного Гришкой звали, второго имени не помню.

— Что за дело у вас было?

— Овес у них покупал. Потом еще раз встретились на постоялом дворе.

— Деньги занимал у них? Письма куда-нибудь передавать просили?

— Ничего такого. За овес я сам платил.

Мужчина спросил еще, обращался ли я к ним с просьбами за других людей. Подьячий записывал ответы. Потом меня расспрашивали, кому я должен и кто помогал после смерти отца.