Он полез под рогожу, перерыл два узла и наконец вытащил закрытый горшок. Женщина только после этого успокоилась.

Я невольно усмехнулся. Мужчины вокруг считали рубли и решали, кому достанется двор, а у нее впереди была зимняя дорога с ребенком. Горячая каша на первом ночлеге занимала в этой дороге главное место.

— Куда сегодня дойдете? — спросил Иван.

— До двора знакомого, Государь. Там заночуем. Завтра дальше.

— Мальца береги. Мороз к ночи крепче будет.

Федотова жена благодарно перекрестилась.

Монастырский человек принес еще одну запись, передал ее приезжему в овчинном кафтане, и на этом дело закончилось. Федот надел шапку, взял лошадь под уздцы и повел со двора. Колеса тяжелой телеги продавили свежий снег до мерзлой земли. На подъеме хозяину пришлось подбодрить лошадь голосом; человек нового хозяина спешился и пошел рядом.

Иван дождался, пока они освободят проезд, потом тронул мерина. У меня был диссонанс, обычно баре ведут себя по-другому, а тут возок попустил. Все же не испоганился наследник, хороший человек. Уже за воротами он спросил:

— Ты вчера из-за этого с Евфимием засел?

— Отчасти.

— Он утром про какие-то ряды говорил. Я спросил, что вы там затеяли, а он велел тебя самого пытать.

Царевич говорил без особого интереса к монастырским подробностям. Я тоже не собирался пересказывать ему весь вчерашний спор.

— Пока ехал через деревни, насмотрелся: один двор снимается, другой въезжает, семьи и пожитки едут по морозу, потому что срок подошел. А если хозяин затянет расчет, человек еще год сидит. С Евфимием дошли до того, что люди и сейчас рядятся, когда берут новый двор или подмогу. Может, срок такого ряда тоже можно заранее оговаривать.

Иван чуть повернул голову.

— На сколько?

— На сколько договорятся. Три года, пять. После последней жатвы свел счет и решаешь дальше: остаешься или уходишь.

Царевич некоторое время правил молча. Я уже решил, что тема его особенно не задела, когда он спросил:

— А служилый человек что станет делать?

Я сперва решил, что ослышался.

— В каком смысле?

— У богатого боярина дворов сотни. Он даст мужику землю получше и хлеба подмогой — так люди потянутся к нему. А у сына боярского пять дворов. Уйдут два крепких хозяина, и на что ему держать коня с оружием?

Вот тут я задумался.

Мы с Евфимием вертели вопрос между крестьянином и владельцем земли. Игумен оперировал понятиями двор, урожай, повинности, ссуда. Я смотрел на то, как короткий срок превращается в удобную удавку. Иван же сразу посмотрел с точки зрения государственного устройства.

Поместье ведь давали за службу. Хлеб с крестьянских дворов содержал хозяина и позволял ему служить: за счет урожая держали коня, поправляли оружие. Стоило хорошим дворам перетечь к более богатым соседям, и какой-нибудь небогатый служилый человек быстро оказывался с землей, которая почти ничего ему не давала.

— Об этом мы вчера не говорили, — признался я.

Иван подтянул вожжи, обходя разбитый снег у ворот.

— Вот и поговори еще.

Никакой насмешки в его голосе не было. Он действительно всерьез обдумывал этот вопрос.

— Сам ряд тебе кажется плохим? — спросил я.

— Я пока мало слышал. Если заранее писать, что человеку дали и сколько с него брать, польза есть. Только одного мужика считать мало. Земля государю службу держит через хозяина. Уберешь одно правило — другое место просядет.

Слова прозвучали проще, чем все то, что мы вчера успели наговорить с Евфимием, и именно поэтому попали точнее.

Я посмотрел вслед Федотовой телеге. Та уже взобралась на пригорок. Федот шел рядом с лошадью, придерживал воз на колее; его жена поправляла тулуп на сыне. Мужик получил право уйти туда, куда сам собирался, и одновременно уже задолжал людям, к которым ехал.