Иван тоже проводил телегу глазами.

Он дал мерину тронуться быстрее. Мы въехали во двор, а Федот со своим домом на колесах тем временем скрылся за пригорком.

К вечеру Серого сморило. После снега и возни с корой щенок добрался до своей подстилки, свернулся там кое-как и уснул, вытянув задние лапы. Я успел поужинать, вернулся в комнату и только взял одну из старых порядных записей, присланных Евфимием, когда в дверь постучали. Человек Богдана Яковлевича передал, что меня ждут сейчас, и по его лицу было понятно, что речь пойдет далеко не о Федотовых долгах.

У Бельского сидел Иван Иванович. Царевич после дневной поездки переоделся, выглядел бодро, только держался теперь серьезнее. У стены на низкой лавке находился тот самый слуга, которого взяли после ночной ловушки с Елениной кобылой.

За несколько дней Зюзин довел его до такого состояния, что разглядывать подробности не хотелось. Лицо осунулось, на запястьях темнели следы от веревки, одну руку он держал близко к животу. Здесь допросом называли способы, от которых современный следователь лишился бы и погон, и свободы. Толку, судя по всему, вышло мало.

Бельский стоял возле стола и перебирал бумаги.

— Третий день одно и то же, — сказал он, когда я вошел. — На дыбе молчал, после дыбы молчит. Воды попросит, имя свое назовет — и все. Про того, кто его нанял, ни слова.

Пленный смотрел в пол. На нас даже головы не поднял.

Иван мрачно спросил:

— Может, сказать ему нечего?

— Может. Но тогда боль терпит зря, а дураком он мне не кажется. Скорее знает достаточно, чтобы бояться кого-то больше меня.

Раздражение в голосе Богдана я прежде почти не слышал. Он относился к пытке как к обычному рабочему средству. Средство не сработало, и именно это его злило.

Он отложил одну бумагу и вытащил другую.

— Есть хуже. Пока мы здесь сидим, люди разбегаются.

Я посмотрел на Ивана. Тот уже слышал эту часть.

После Федькиной смерти во дворе пошли разговоры о заговоре. Пришлось сверять челядь и людей при свите. Первым хватились конюшенного слуги, которого посылали с мелкими поручениями между гостевым двором и хозяйственными постройками. Его видели еще вечером, а утром место для сна оказалось пустым. Через день исчез молодой служка из тех, кто носил воду и дрова приезжим. Третий пропал позже всех: человек из обозной прислуги попросился проведать заболевшего сродника в ближнем селе и до назначенного часа не вернулся.

По отдельности каждый случай еще можно было объяснить, но вкупе…

— И все после той ночи? — спросил я.

— Первый ушел до рассвета, — ответил Бельский. — Второй на следующий день. Третий — недавно.

— Связь между ними нашли?

— Пока одну. Все могли ходить между дворами, и никто не спрашивал зачем. Один водил коней, другой носил воду; третий держался при обозе. Такие люди при большой свите встречаются постоянно. Самая удобная работа, коли хочешь оказаться там, куда господина в лицо запомнили бы сразу.

Пленный по-прежнему молчал. Бельский вдруг повернулся к нему.

— Знал кого-нибудь из троих?

Ответа не последовало.

— Видел?

Мужик только сглотнул.

Богдан подождал немного и махнул рукой. Похоже, он уже много раз задавал пленному те же вопросы.

— Вот так и беседуем, — сказал он нам. — Я спрашиваю, он бережет язык. Зюзин говорит, еще день дать. Я уже сомневаюсь, что из него можно что-то вытянуть.

Иван посмотрел на пленного тяжело, с отвращением.

— А из Слободы что пришло?

Бельский подтянул к себе еще один лист.

После смерти лекарского помощника люди Богдана стали выяснять, кто подходил к нему в последние дни.