– Да? – глаза Аннели расширяются, она улыбается. Протягивает руку: жест приветствия и милосердия, будто хочет помочь Анне взобраться на невидимый склон. В ее голосе слышен акцент, скандинавский, смягченный долгой жизнью в Англии. Волосы коротко стриженные, яркие. Глаза – два смеющихся полумесяца, синие ирисы, окропленные темным, неясным цветом. Голова – как изваяние. Такой тип женщин Анна помнит лишь по кинопленкам – Бергман, Хепберн, – ангельская красота, бесплотная. Рука холодна, как зимний воздух.

– Джон ждал вас раньше. Надеюсь, вы быстро нашли дорогу. Я Аннели.

Я знаю,  хочет сказать Анна, но не говорит. Я знаю, кто ты. Ты Аннели Лоу, его жена, первая настоящая любовь, как говорят. Еще говорят, ты была пианисткой, необыкновенно одаренной. Каждую ночь молодой человек приходил послушать, как ты играешь. Никто не знал его имени, пока он не послал тебе цветы, целую комнату цветов. Где то среди них было его предложение. Ты не давала согласия три года. Ты любишь море. Любишь жемчуг. Ты была замужем лишь однажды, но дважды уходила от мужа.

Знание о знании Анны повисло невысказанным в воздухе между ними, чинным молчанием, смутным беспокойством. Вот так, наверное, и должно быть всегда, думает Анна, между семьей Лоу и остальным миром. Мир знает все, Лоу не знают ничего. Похоже на слабость – или невинность.

– Простите, я опоздала, – начинает она, но из озера доносится всплеск, в котором тонут ее слова, Аннели кивает и отворачивается.

– Этот мальчик никогда не вылезет из воды. Натан! – она повышает голос. – Выходи немедленно.

– Почему? – мальчик отвечает негромко, голос дрожит от сдавленного смеха, эхом разносится над озером. Над туманной поверхностью воды Анна замечает голову пловца, неожиданную в зимнем пейзаже, гладкую и темную, как тюленья.

– Ты знаешь, почему. Натан? Не заставляй меня повторять.

– Он хорошо плавает, – ровно говорит Мюриет, – прошлым летом он поспорил с Джоном на миллион софтов, что сможет переплыть реку.

– Да, правильно, – голос Аннели суровеет, – но он не переплыл.

– Они и не собирались. Это была шутка. По правде они не хотели так делать.

– Я выйду, – голос мальчика дрожит, – только если ты войдешь в воду. А тут, кстати, холодно. Поэтому одежду можешь не снимать. Если хочешь.

– Натан, – кричит Аннели, – ты простудишься! Ты заболеешь. И Хелен все равно не уйдет. Ты понял?

Молчание. Дымка над водой.

– Натан. Натан! Считаю до трех. Если не выйдешь, у тебя будут серьезные неприятности. Один. Два…

Из озера доносятся бурные всплески.

– Я выхожу! Я уже выхожу! – кричит Натан с притворным страхом. Голос радостный – он в восторге от сознания, что никто его не тронет, что в тридцати футах от берега он все равно, что парит над землей – и рядом Мюриет заливисто смеется, а из озера эхом отвечает жизнерадостный смех мальчика. – Эй, Мюриет! Эй, щенок светляк!

– Эй! – кричит Мюриет, давясь от смеха.

– Кто там, рядом с тобой?

– Ее зовут Анна! – Как будто веселее шутки не придумаешь. – Она налоговый инспектор!

– Ох. – Плеск стихает. Через секунду Анна видит, как мальчик плывет к берегу, вода перед ним расходится кругами.

– Ну, – Аннели поворачивается к Анне с откровенным любопытством, – вы, похоже, выманили его на берег. Поздравляю.

– Может, он замерз, – говорит Мюриет.

– Может и так, но, видимо, мы все равно в долгу перед Анной. Вы, должно быть, к этому привыкли. Интересно, а…

Волнение у берега. Натан выходит из озера, с него стекает вода, он иссиня бледный от холода, тощий там, где его отец сухопарый; дрожит, пока мать закутывает его в полотенце.