|
.. Мы прошли в кухню, где стояла лохань с детским бельем, мокнущим в мыльной пене. На веревке, протянутой возле печки, сохли детские юбочки, рубашечки и чулочки. (Так сразу и видно, что в доме ребенок!) Из приоткрытой двери донесся немолодой женский голос. - С управляющим? Какой-то господин? - говорила невидимая нам дама. - Может быть, это Людвичек, он мне как раз сегодня приснился... - Войдите, - сказала прислуга, открывая дверь в гостиную. Гостиная была маленькая, в жемчужных тонах, мебель мягкая, васильковая, в углу пианино, на обоих окнах множество белых и розовых цветов, на стенах - репродукции, выпускаемые Обществом изящных искусств, на столе - лампа со стеклянным абажуром в форме тюльпана. После мрачной, как склеп, гостиной пани Кшешовской с мебелью в темных чехлах эта комната казалась на редкость приветливой, словно со дня на день здесь ждали какого-то гостя. Однако кресла, слишком симметрично расставленные вокруг стола, свидетельствовали о том, что гость еще не явился. Через минуту в гостиную вошла пожилая дама в сером платье. Меня поразила белизна ее волос, обрамляющих худенькое, но еще не старое лицо с весьма правильными чертами. В лице этом угадывались чьи-то уже знакомые мне черты. Между тем управляющий застегнул свой испачканный сюртук на две пуговицы, поклонился с истинно дворянским изяществом и сказал: - Разрешите, сударыня, представить: пан Жецкий, уполномоченный нашего хозяина и мой приятель. Я поглядел ему в глаза. Признаться, меня несколько удивила наша скоропалительная дружба. Управляющий заметил это и, улыбнувшись, прибавил: - Я говорю "приятель", поскольку оба мы видели немало любопытных вещей за границей. - Вы, милостивый государь, были за границей? Подумать только! - взволновалась старушка. - В тысяча восемьсот сорок девятом году и несколько позже, - заметил я. - А не встречали ли вы там случайно Людвика Ставского? - Помилуйте, сударыня! - вскричал Вирский, рассмеявшись, и снова поклонился. - Пан Жецкий был за границей тридцать лет назад, а ваш зять уехал всего четыре года назад. Старушка махнула рукой, словно отгоняя муху. - И верно! Что же это я болтаю, прости господи!.. Но я все думаю о Людвичке... Прошу вас садиться, господа... Мы уселись, причем экс-помещик снова поклонился почтенной даме, а она ему. Только тогда я заметил, что серое платье старушки во многих местах заштопано, и грустное чуство охватило меня при виде этих двух людей с княжескими манерами - в испачканном сюртуке и заштопанном платье. По ним уже прошелся все сглаживающий плуг времени. - Вы, сударь, должно быть, не знаете о наших горестях, - обратилась ко мне почтенная дама. |
