Наконец они вышли на тихую зеленую полянку, окруженную зарослями кружевных папоротников. Трава в одном месте была примята – здесь, видимо, устроил себе ночлег олень. Сосны темными башнями возвышались над их головами, лучи утреннего солнца уже начинали пригревать землю. Стоявших друг против друга молодых людей разделяли считанные сантиметры, но они хранили неловкое молчание, не находя слов, чтобы нарушить его. Наконец Джонни заговорил приглушенным, надтреснутым от волнения голосом:

– Что то не так…

– Вы имеете в виду, что обычно женщины не оказывают вам сопротивления?

Элизабет заметила, что губы Джонни тронула было легкая усмешка, но лицо его все же осталось серьезным.

– Это неверно.

Элизабет смотрела на собеседника и думала, сейчас он полностью держит себя в руках.

– Неверно?!

Ей была невыносима сама мысль, что она может оказаться всего лишь одной из целой череды женщин, принадлежавших в разное время этому человеку.

Уловив в ее голосе гнев, Джонни подумал, так ли уж нужна искренность в подобную минуту. Однако после четырех дней в Хоувике, в течение которых он разыгрывал из себя лощеного джентльмена, ему было невыносимо снова изображать фальшивый великосветский флирт. Поэтому ответ его прозвучал так:

– В общем то… это, конечно, верно. Обычно они не сопротивляются…

– Ага! – негромко воскликнула Элизабет. Такое восклицание, умей она говорить, могла бы издать кошка, поймавшая беззащитную мышь. – Они обычно сразу же падают в ваши объятия. Ведь так?

На сей раз Джонни не ответил. Больше всего сейчас ему не хотелось затевать ссору. Вместо этого он заговорил – медленно и отчетливо, как если бы эти слова было не только трудно просто выговорить, но еще и уяснить:

– Я очень часто думал о вас. Даже тогда, когда должен был думать об иных вещах. – Джонни переменил позу, и это движение выдало владевшее им беспокойство. – То, что происходит в парламенте, неуклонно приближает Шотландию к той черте, за которой должна последовать либо война, либо приобретение нами независимости, – продолжал он ровным тоном, – а я трачу немыслимое количество времени, думая о вас. Я не должен был приезжать в Хоувик. Твидейл лезет из кожи вон, обхаживая тех из нашей партии, которым нужны деньги, а я тем временем изображаю перед вами саму галантность.

Элизабет повернулась и пошла в сторону. Джонни смотрел ей вслед, но догонять не стал. Злясь на самого себя за то, что не может противостоять ее чарам, и за собственную откровенность, он молча глядел, как она села на ствол поваленного дерева. В то же время, наблюдая за ней, Джонни чувствовал, как учащается его сердцебиение. Элизабет не собиралась ни бежать, ни звать на помощь, ни сопротивляться. И это должно было бы поднять ему настроение.

Затем, посмотрев на него, Элизабет заговорила – так тихо, что Джонни пришлось напрячься, чтобы услышать ее.

– Из за вас у меня перемешалось все: мысли, мечты, сама жизнь… – прошептала она, крепко стиснув сложенные на коленях руки. – После Голдихауса… Я не хотела, чтобы все это началось сначала.

– И поэтому сбежали?

– Да.

– Я ведь приехал в Хоувик только из за вас, – проговорил Джонни.

– А не из за молодой невесты? – лукаво улыбнулась Элизабет, польщенная его прямодушным признанием.

Джонни передернул плечами и отрицательно потряс головой.

– Я вообще стараюсь не бывать ни на каких свадьбах.

И вновь в воздухе повисло неловкое молчание.

«Он приехал, только чтобы повидать меня! – радостно билось в мозгу Элизабет. – Гордый и высокомерный Равенсби приехал в Хоувик, несмотря на то что жизненно нужен в данный момент своей партии и стране.