Несмотря на участившуюся тягу Старого Опера к выпивке, память его провалами не страдала, но, как ни старался, припомнить этого приветливого, улыбчивого мужика, пахнувшего дорогим лосьоном, он не мог.

– Не старайтесь, Александр Александрович. Вы меня не знаете.

«Не очень‑то и хотелось», – чуть было не выпалил Каменев, но сдержался.

– Может, оно и к лучшему, – засмеялся мужчина, принимая из рук бармена поднос с ледяной бутылкой и четырьмя (это Каменев сразу отметил – именно четырьмя) стаканами.

– Чего‑нибудь закусить? – угодливо спросил бармен.

– Четыре салата из крабов. Пойдемте, Александр Александрович, за наш столик? – запросто предложил незнакомец.

– Спасибо, я сыт и уже достаточно пьян, – не слишком приветливо откликнулся Старый Опер. – К тому же вы не похожи на «ссученного» – так, кажется, называется вор, оказавшийся за одним столиком с ментом?

Каменев вовсе не намеревался оскорбить незнакомца; оглянувшись, увидел за спиной плотного сложения качка со шрамом на скуле и… Либермана. Того самого Германа Либермана, сына банкира и спонсора программы по борьбе с оргпреступностью, освобождение которого в январе стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Присутствие наркоторговца позволяло с абсолютной вероятностью предположить причастность незнакомца к криминальным кругам.

– Во‑первых, я не вор, – сдержанно ответил тот. – Во‑вторых, вы не мент. Уже не мент, если мне память не изменяет. А она мне никогда не изменяет.

– Здравствуйте, полковник, – подошел к ним Либерман. – Не откажите в любезности принять наше приглашение.

«Либерман живет на Тверской‑Ямской и обедает в «Робин Гуде» на Большой Грузинской. Какого черта он делает в затрапезном кафе «Пикник» на проспекте Мира?» – насторожился Каменев.

– Сто грамм «Русской», – придвинул он к бармену пустой стакан. – И бутерброд… – скользнул взглядом по витрине. – С яйцом и килькой!

Неизвестный пошел к столику.

– Брезгуете? – усмехнулся Либерман.

– На «черные» не пью, – отрезал Каменев. – Сколько с меня?

«А не они ли мою квартирку подломили? – думал он, рассчитываясь с барменом. – Сам, гниденыш, на крючок лезет… Ну, если я тебя на сей раз зацеплю – не помогут и папочкины миллионы!»

Забрав свой стакан и блюдце с бутербродом, он подошел к столику и сел на подставленный неизвестным четвертый стул. На подносе Либермана оказалось три салата – четвертый он оставил, сообразив, что Каменев к нему все равно не притронется.

– За что выпьем? – спросил незнакомец.

Каменеву вовсе не хотелось чокаться с ними, а потому он залпом выпил и, откусив бутерброд с килькой, сказал:

– За тех, кто в море.

Трое заржали, сдвинули стаканы и выпили тоже.

– Правильно, – одобрил Либерман, – люди делятся на живых, мертвых и тех, кто в море. Не смотрите на меня волкодавом, Сан Саныч. Если я перед вами в чем‑то виноват – это легко исправить.

– А если перед законом? – спросил Каменев.

– «Законы точно паутина, в которую попадает мелкая мошкара, но через которую прорываются шершни и осы». Джонатан Свифт, – процитировал Либерман.

– А осы – это, значит, вы?

– Не будем уточнять, «ху» есть «ху»! Всех уравнивает земля, лежать в ней рядышком тем, кто законы создает, и тем, кто их презирает.