|
Искали, судя по всему, пленку. Когда Неледин у подъезда появился, стали его метелить. Но это его версия. Понимаешь, если пленка, на которой была Рудинская, находилась в его сумке – а это именно так и было, домой он не заезжал, – они должны были ее проявить, узнать Рудинскую, адрес ее дачи, быть уверенными в том, что она там, ночью поехать к ней и… В общем, глупость какая‑то получается. Ведь мать позвонила ей в три часа дня, она уже не отзывалась, несмотря на сотовый.
– И ты решил, что Неледин отдал пленку сразу после проявки, а избиение и налет – инсценировка? – спросил Решетников. – А тебе не приходило в голову, что этих налетчиков наняла Рудинская? По пьянке наснималась в костюме Евы, а назавтра проснулась – ни Неледина, ни пленки. – Приходило. Забрали они пленку, наказали Неледина. Дальше‑то что? Где Рудинская? – Протопопов посмотрел на часы. – Ты меня подвезешь? – Само собой, – поднялся Решетников. – Адвокат у него есть? – Нет адвоката. Отказывается. Сестра приходила, он ее не послушал. Твердит, как попугай: не виноват, не виноват… Они сели в машину Викентия и поехали на Бутырский вал. Уже вечерело. Вылизанный к празднику весны город казался помолодевшим, зелень налилась соком, дети на роликах и досках заполнили дворы…
ГЛАВА 23
…И веселились вовсю в предчувствии скорых каникул. Когда солнце нацелилось упасть за зубчатый горизонт, Старый Опер возвращался домой. На душе было муторно. Пузатый Итальянец предложил ему работу заправщика – знал, пес, про отставку. Решил почему‑то, что полковника выперли из МУРа, оттого и разговор вел вальяжно, через губу, подчеркивая собственное превосходство: что, мол, отгремела музыка на твоей улице? Каменев до объяснений не опустился, но когда Итальянец предложил ему матпомощь, показал зубы – посоветовал «свернуть ее трубочкой». Надо было не обращаться к нему, а отогнать машину в Южный порт на площадку. Нарушил Старый Опер золотой принцип: «Не верь, не бойся и не проси», но деньги нужны были срочно. Машину Итальянец обещал толкнуть завтра же – есть, мол, на примете один старичок. Но Каменев подозревал, что ему проще отвести допотопный «Москвич» за город и столкнуть с пригорка в реку: если Итальянец получал полторы тысячи баксов в день, то считал такой день черным. Каменев зашел в кафе «Пикник» неподалеку от дома – оставались деньжата из заначки, грех не сбросить стресс. Сел за стойку, заказал для начала сто грамм. Водку знакомый бармен достал из‑под прилавка, хотя на витрине было не меньше двадцати сортов. – Разбавленную льешь? – подозрительно посмотрел на него Каменев. – Обижаете, гражданин начальник, – осклабился бармен шире «бабочки» на шее. – Как раз вам – нет, вам – «менделеевскую», по формуле. Кафе тонуло в полумраке – дальше трех столов не видно, за что его и облюбовала молодежь. Светящаяся стенка бара и цветомузыка уюта не создавали. Кто‑то входил и выходил, топтались в темной глубине танцующие, к стойке подходила шпана: «Виски, шеф!» Бармен послушно клал в стаканы шесть кусочков льда вместо пяти, уменьшая таким образом количество дорогостоящего спиртного, но таявшим от жары и насыщенного табачным дымом воздуха посетителям эта махинация казалась благодеянием. Каменев вообще не хотел заходить сюда, но дома была Леля, которой он обещал «завязать». – Мятый костюм и небритость надо понимать как конспирацию? – услышал он чей‑то баритон. По левому проходу подошел человек лет тридцати – в джинсах, тенниске и кожаной куртке. – Бутылку «Финляндии», – обратился к бармену. |
