– Я эту философию уже сто раз слышал, – утеревшись салфеткой, безразличным тоном сказал Каменев. – И философов таких за решетку посадил больше, чем вам лет, Герман Аркадьевич. Мне известно, что за вашими плечами три курса философского факультета, но производите лучше впечатление на своих подельников.

– Сажали вы мелкую мошкару, – невозмутимо парировал Либерман, – я, как вы сами изволили заметить, в паутину не попадаюсь. А вот вас система, которой вы служите верой и правдой, не жалует, да?

– Это почему же вы так решили?

– Да по запаху бензина и двухдневной щетине на лице, – засмеялся Либерман.

Двое его спутников подхихикнули, тот, со шра‑мом, что до сих пор не проронил ни слова – в гольфе и легкой курточке из плащовки, – плеснул в стаканы дорогой водки.

– Вы очень наблюдательны, – кивнул Каменев. – Система, которую финансирует ваш отец, меня не жалует.

– Выпьете? – Качок задержал бутылку у его стакана.

– Нет.

– За живых! – провозгласил неизвестный в коже.

Трое стали жевать, а Каменеву жевать было нечего, поэтому он хотел уйти, но едва сделал движение, чтобы встать, Либерман положил на его предплечье холеную руку:

– Одну минуту, Сан Саныч… Только одну минуту. Прошу вас выслушать меня – для этого я и мои приятели находимся здесь, не скрою. Мы ждали вас в машине и увидели случайно, что вы заглянули сюда. Догадываюсь, какие чувства вы ко мне испытываете, но вынужден обратиться за помощью. Никакого криминала, – Либерман усмехнулся, – я не так глуп, чтобы класть вам в рот палец, рискуя потерять руку.

«Складно поешь», – думал Каменев, глядя на него с усмешкой.

– В деле, о котором пойдет речь, может помочь только классный «профи» вроде вас. Нештатная, так сказать, ситуация. Вот этот друг, – Либерман кивнул на человека со шрамом, – владелец скромной риэлторской фирмы. В пятницу семнадцатого апреля он имел неосторожность дать своему знакомому дискету с важной информацией. Важной для его конторы, разумеется: все клиенты, адреса, банк данных о квартирах в Москве и областных центрах России. Фамилия этого человека была Ариничев. В прошлом – физик‑ядерщик, затем – несправедливо осужденный, живший два года на поселении в Красноярском крае и, наконец, по возвращении в Москву занявшийся социологическими исследованиями. Его интересовала так называемая маятниковая миграция, а конкретно – состояние интеллектуальной собственности государства в связи с политической нестабильностью. Он печатался в «Вопросах философии», специальном издании «Социология» и в газетах. Не очень популярный, но интересный исследователь, немного больной психически, поначалу слывший диссидентом, а после освобождения искавший конфликтов с нынешними властями. Ругал КГБ, которого уже нет, ругал Советскую власть, хотя ее тоже нет, но он словно не замечая этого, называл Думу Политбюро и утверждал, что все нынешние – перекрасившиеся вчерашние. Странный человек пятидесяти двух лет. Есть такое соображение, что дискета с обширным банком данных об обмене – в том числе зарубежном – понадобилась ему не столько для книги с рабочим названием «Утечка мозгов», сколько чтобы подобрать что‑то подходящее для себя и уехать за границу. В понедельник он должен был вернуть дискету и не вернул: умер от третьего инфаркта накануне, то есть девятнадцатого апреля. Ехал или шел по Измайловскому бульвару, неподалеку от Театра мимики и жеста ему стало плохо, он присел на скамеечку и тихо умер. К нему подошла монашка, собиравшая пожертвования на храм, обнаружила, что человек мертв, бросилась за помощью, пока пришла дворничиха, пока приехали милиция да «Скорая» – портфель, который был у него на коленях, исчез.