– Мне нужна машина. Не очень дорогая, но очень надежная. Дня на два‑три, может, на больше.

Итальянец вздохнул, вытер руки ветошью и смерил Старого Опера взглядом, как будто собирался шить ему костюм.

– Вам, Сан Саныч, автобус нужен. У меня один есть – «Ниссан». Не скажу, чтобы дешево, но по габаритам – самое оно.

«Ниссан» Каменеву не понравился; осмотрев парк из четырех автомобилей, два из которых оказались неисправными («У меня же не бюро по прокату», – оправдался Итальянец в ответ на его выговор), он взял ключи от белой «Нивы».

– В долгу не останусь, – чиркнул стартером и захлопнул дверцу.

– О каком долге может идти речь, – проговорил Итальянец, провожая машину тоскливым взглядом. – Это я вам должен за бесплатную путевку в «санаторий» на восемь лет.

…Сатанистов со звездами Каменев не встречал, но к центру стягивались коммунисты с шарами и флагами. Проехав по Измайловскому до пересечения с 10‑й Парковой, он остановился неподалеку от станции метро «Первомайская» и пешком дошел до Театра мимики и жеста. Здесь, на одной из скамеек, скончался Ариничев. Неподалеку, в трехстах метрах, жил когда‑то Петр Швец, следователь при Генпрокуратуре, связавший их всех воедино – Женьку, Арнольдова, Нику с Нежиным, Илларионовых…

Каменев добрел до ближайшего двора, справился у жильцов, как найти дворничиху. Она жила на первом этаже углового дома. Каменев вошел в сырой подъезд и позвонил. Дверь открыла дворничихина дочь, девочка лет шести.

– Здравствуй, – сказал Каменев. – Мама дома? Девочка молча смотрела на него, не в силах сдвинуться с места, потом отступила на шаг и закричала:

– Мама! Мама! К тебе дядя из милиции пришел! Такой огр‑р‑ромный!

Каменев рассмеялся и переступил порог.

– Откуда же ты знаешь, что я из милиции?

– А к нам в последнее время только из милиции и ходят, – вышла хозяйка в цветастом фартуке.

– С праздником вас, – кивнул Каменев, хотя и не был уверен после ночного разговора с Женькой, что с таким праздником стоит поздравлять. – Извините, я отниму у вас немного времени. Это вы обнаружили?..

– Я, я обнаружила. Вернее, не я, а сестра Анфиса, монахиня…

Из кухни вкусно пахло луком и жареным мясом.

– Не могли бы мы с вами пройти на то место, Настя? Буквально на одну минуту. Вы мне только покажете ту скамейку и по пути расскажете, как все было.

Настя сняла фартук, переобулась в туфли, но вдруг замерла:

– А вы… вы, что же, не из милиции будете?

Он понял, что с такой просьбой милиция едва ли стала бы к ней обращаться – уж что‑что, а скамейка здесь наверняка всем была известна. Хотел предъявить удостоверение частного детектива, но потом спохватился: Либерман нанимал его как отставного сыщика из МУРа, и о причастности Каменева к «Шерифу» ей знать ни к чему.

– Из милиции. Только я из МУРа. – Он достал старую визитку, в которой значился старшим опером МУРа, показал ей, но она «документом» не заинтересовалась – не все ли равно!

– Погодите, сейчас плиту выключу, – метнулась на кухню.

Каменев присел, взял девочку за ручку:

– Тебя как звать‑то?

– Маша.

– А что ты больше всего любишь есть, Маша?

– Шоколад. А ты?

– Я?.. – Каменев засмеялся. – Я бутерброды больше всего люблю. С яйцом и килькой.

…Вместе с Настей они вышли со двора и направились по бульвару к театру. Скамья, на которой умер Ариничев, оказалась крайней на перекрестке.