Хабур расхохотался, а Кхассав, улыбнувшись, сохранил серьезный взгляд.

– В Мирассе я слышал старые астахирские песни. И во всех почти говорилось, что северные женщины происходят от Богов. Не знаю, байки или нет…

– В смысле, байки? – уточнил Хабур.

Теперь настал черед удивляться Бансабире. Она обернулась к мужчине всем туловищем.

– Подожди, то есть …? – в зеленых глазах застыл вопрос. А в глазах Хабура практически сразу читался ответ. – Я думала, Сагромах без конца повторяет мне это, чтобы … ну как… из любви.

Хабур загоготал.

– Нет, ну в чувствах Сагромаха и впрямь нет надобности сомневаться. Но он зовет тебя так не для того, чтобы приласкать твою гордость. У Астахирского хребта до сих пор, если ударить законную жену или изнасиловать, можно потерять голову. А если за неё не вступится родня…

– Им отрубают руки? – наконец, до Бану дошел смысл этой фразы. Хабур, видя её удивление, засмеялся с каким то теплом в сердце. Все таки прав Сагромах: имея выдающийся талант стратега, в деле обычных человеческих отношений Бансабира смыслит очень мало. Особенно в тех, в которые вовлечена лично.

– Да, таков закон северян. Тебе надо думать о себе получше, чем ты привыкла, Бану, – посоветовал Хабур, словно они были наедине. – Поэтому, – он перевел глаза на рамана, – я попрошу вас, государь, не делать очевидных жестов в сторону тану Яввуз.

Кхассав, улыбаясь, вскинул руки.

– И в мыслях не бы…

– Тогда чего ради вы выставили всех, чтобы пооткровенничать с ней?

– Всех, да не всех, Хабур. Ты – здесь. Хорошо, – уступил Кхассав. – Давайте на чистоту. Я разослал своих хронистов по всей стране, собирать сведения о Бойне из первых рук, и знаю о вас немало, чтобы не доверять вашему мнению относительно опасностей Ласбарна. Уже этого достаточно, чтобы не желать никак с ним связываться. Но главное, я могу сказать вам, что я был гостем в Храме Даг девять дней. И я бывал в ранговой комнате.

У Бансабиры захватило дыхание. Глаза расширились и застыли, не мигая.

– И этот знак, – он кивнул в сторону разложенных на столе женских рук, на одной из которых по неизменной традиции сидело храмовое кольцо с вензелем, – это ведь узор первого ранга? Так?

Бансабира не находила, что ответить. Да и не то, чтобы раман сейчас в самом деле спрашивал.

– Когда мы впервые встретились, узор соответствовал тому, который я видел под вашим именем в Храме Даг. А теперь у вас такой же, как под именем Ирэн Безликой.

– Ты знал Ирэн?

– Одним из моих охранников был её давний ученик. Так что мастера Ирэн Безликую и её последователей я точно успел узнать.

Бансабира отвела лицо в сторону. Слишком неожиданно.

– Я не просто видел ваше имя, тану. Я слышал о вас рассказы. От неё, от мастера Ишли. От парня по имени Астароше. От Шавны Трехрукой, такой выразитель…

– Замолчите, – вдруг осекла танша.

Кхассав замер: кажется, беседа приобрела непринужденный тон. Что произошло?

– Простите, государь, – Бану поджала губы. – Шавна Трехрукая очень мне дорога, – посмотрела Кхассаву прямо в глаза. – Она погибла.

– Мне жаль, – только и нашелся Кхассав.

– Давайте больше не будем о храме. Я поняла, все, что вы хотели сказать. Мирасс, так Мирасс. Я поразмышляю об этом разговоре, но, честно сказать, едва ли без видимой причины ввяжусь в войну так далеко. Вы и сами знаете, что чем дольше путь до снабжения, тем меньше шансов победить. Едва ли это лучше, чем Ласбарн.

– Все же подумайте, тану, – попросил Кхассав.

– Хорошо. Я могу возвращаться в танаар?

– Не хотите задержаться? – Кхассав поднялся сразу, как, прощаясь, встала Бану.