– Можно, мы поговорим, – неожиданно спросил Сагромах и качнул головой в сторону Кхассава.

– Само собой, – Бьё поднялся. – Арл, давай ка, оставь Дагди в покое, ты её уже всю облапал. Оставь, говорю, пока не утащил в какой нибудь закуток, и помоги мне выбросить этого парня в море.

Дагди, расцепившись с Арлом, все равно пошла с братьями китобоями. Аргерль тоже поднялась, потом вдруг нахмурилась, поглядела на сына:

– А мы с тобой куда шли?

– Ты сказала, что пора бы подумать над невестой для меня, раз уж все равно я не сплю, а отец храпит, как жирный тюлень.

– Ах, да, точно. Ну, ежели у тана не сыщется еще одной кузины для тебя, тогда точно пошли отсюда.

– Но я уже хочу спать, – сын демонстративно зевнул.

– О о, – сокрушенно покачала мать головой. – Тебе точно нужна жена. Где видано, чтобы мужик в твои годы ночами хотел спать?! Вон, глянь на тана! Идем идем, – Аргерль подтолкнул сына, который был выше её на полторы головы, в спину, и тот послушно пошел впереди.

Оставшись наедине с раманом, Маатхас вздохнул. Улыбка сменилась подозрительностью.

– Сочувствую за вашего человека.

– Здесь всегда так решают вопросы?

– Здесь не любят, когда прикрываются оправданиями. И тем более не любят, когда обнажают мечи в доме.

– Да, – буркнул Кхассав, – о беспримерно добродетельных нравах местных я прослушал целую … как это Джайя всегда говорит… эм…пр… проповедь!

– Что? – не понял тан.

– Без понятия, – ответил раман, разведя руки. – Видно, что то сродни нравоучению.

Кхассав закусил губу, не зная, как спросить то, что вертелось на языке, но Маатхас перебил.

– Государь, вы ведь явились не просто так, – Сагромах мгновенно переменился в лице, каждая черта стала жестче, во взгляде горела решительность. – Утром, когда Бану проснется, поговорите с ней и уезжайте.

Раман изменился тоже:

– Я приехал за Матерью лагерей…

– Нет, – отказал Сагромах сразу.

– … и без неё не уеду.

Сагромах усмехнулся.

– Вы можете быть раманом хоть десять раз. Ни вам, ни кому еще, ни для каких на свете целей, я не отдам Бану.

– Я без неё не уеду.

– Значит, до ноября будете китобоем? – Сагромах повернул голову и посмотрел прямо. – По первому же зову будете все бросать и мчаться на тартаны, чтобы выйти в море? А вы знаете, что, если китобой падает за борт, его не ловят и не спасают – ни во время охоты, ни после. Кит – важнее всего. Важнее танов, танш, и уж тем более раманов. Кит – основа здешней жизни. Его едят, из него делают светильники, мастерят оружие, готовят особенно прочные сети для рыбной ловли, и даже тонкие инструменты для выпила по моржовьим бивням здесь делают из китовой кости.

Собеседник отреагировал неожиданно.

– И зная это, вам не страшно, тан? – так же прямо Кхассав поглядел в ответ. – Не страшно раз за разом выходить в море? И смотреть, как то же самое делает тану?

Маатхас отвернулся: Кхассав резанул по живому.

– Не то слово, – признался он. – У меня сердце сбивается сразу, как я вижу первый китовый хвост или фонтан, – выдохнул тан. – Но ей не запретишь.

– Почему это? – Кхассав искренне удивился, потому что Джайе мог запретить что угодно. Бансабира явно не Джайя, но ведь право, не из страха же Сагромах потворствует ей во всем.

– Если бы вы хоть раз видели, как сияют её глаза, когда она делает что то в её представлении стоящее, вы бы не спрашивали.