Наверное, седьмой дан Отакэ старался играть так, чтобы мэйдзин не смог задействовать свои сильные стороны. Чтобы не оказаться в масштабной схватке и не попасться в хитрую ловушку, он всячески сужал возможности для мэйдзина и выстраивал удобные для себя формы. Даже уступив белым большу́ю территорию, он спокойно продолжал укреплять свой лагерь. Это укрепление свидетельствовало не о пассивности, а о скрытой мощи. Отакэ играл уверенно. Хотя он казался стойким и осмотрительным игроком, на самом деле в его манере все было полно физической, ощутимой силы, и, верный своей врожденной проницательности, седьмой дан порой бросался в суровые атаки.

Однако как бы аккуратен ни был седьмой дан, мэйдзин находил немало возможностей бросить ему вызов. Сначала белые собрались занять большую территорию, сосредоточившись в двух углах. В верхнем левом углу, где белые сыграли на мокухадзуси, а черные – в сансан, пожилой шестидесятипятилетний мэйдзин играл по-новому. Игра стала напряженнее, и мэйдзин мог воспользоваться этим напряжением, если бы хотел. Но, может, сознавая важность игры или во избежание сложных изменений в беспорядочном бою он выбрал простоту и ясность. И с этого момента где-то до середины игры он отвечал на большинство ходов черных. Поэтому седьмой дан Отакэ, сражаясь с образом противника, который сам и создал, оказался втянут в тонкую, изящную игру.

Конечно, в такой игре черным приходилось играть вплотную, и седьмой дан боролся за каждое очко. Это можно было рассматривать как успех белых. Однако мэйдзин не планировал пользоваться промашками черных. Может, его зрелость как раз и проявилась в том, что он в ответ на жесткую оборону и давление со стороны черных совершенно просто и естественно, как вода течет и облака плывут, выстроил мойо белых в нижнем углу доски? И поэтому игра велась без явного преимущества сторон? Ни болезнь, ни возраст не могли подточить его навыка.

31

По возвращении из больницы Святого Луки домой в Унанэ, что в Сэтагая, мэйдзин Хонъимбо Сюсай сказал:

– Я уехал 8 июля и провел вне дома почти восемьдесят дней, лето и осень.

В тот день мэйдзин прошел несколько кварталов – самое длинное расстояние почти за два месяца. От лежания в больнице у него ослабли ноги. Две недели назад он выписался и еле-еле мог сидеть на пятках по-японски.

– За пятьдесят лет я уже выучился сидеть правильно. Мне теперь неудобно сидеть, скрестив ноги. Но в больнице я только лежал. Когда я вернулся, то еле мог сидеть на пятках, и во время обеда пытался скрестить ноги под скатертью, чтобы никто не видел. Ну, скорее, не скрестить, а выставить свои тощие ноги вперед. Никогда так не делал. Пока не началась партия, я должен снова привыкнуть сидеть по-японски. Я стараюсь, но пока недостаточно.

Начинался сезон скачек, любимого развлечения мэйдзина, но теперь он должен был заботиться о сердце. Однако вскоре он потерял терпение:

– Я решил, моцион мне не помешает, и отправился в Футю. Там, на скачках, мне стало проще. Мне даже показалось, что я могу играть. Но потом я вернулся домой и ослабел, как будто все во мне обмякло. Затем я снова пошел на скачки и подумал, почему бы нам и не продолжить. Сегодня я решил, что начнем 18-го.

С мэйдзином беседовал Куросаки, журналист газеты «Токио Нити-нити симбун». Разговор состоялся 9 ноября. Последний день игры прошел 14 августа в Хаконэ, почти три месяца назад. Близилась зима, поэтому решили перенести партию в «Данкоэн», в Ито.

Мэйдзин и супруга в сопровождении ученика, пятого дана Мурасимы, и секретаря «Нихон Киин» Яваты прибыли за три дня до начала, 15 ноября.