Покончив с приготовлениями, Бенедикт, Гарольд и Эммелин прогулялись по берегу. Прошел час — наступило время ланча. После некоторых высказанных вслух сомнений и самооправданий троица принялась за еду. Прошел еще час, и Эммелин явно начала скучать, беседа с кавалерами ее уже не развлекала. Она тоскливо вздыхала и периодически вопрошала: «Ну где же все?» Гарольд ухаживал за ней с преувеличенной галантностью, однако Эммелин не выказывала по этому поводу удовольствия. Бенедикту даже показалось, что ухаживания соперника досаждают девушке. Это его порадовало, но лишь до тех пор, пока он не заметил, что и его собственная персона, похоже, вызывает у Эммелин раздражение. Он решил: девушка огорчена тем, что приятное мероприятие разваливается.

Между тем он и сам огорчался: он впервые тяготился обществом своей любимой — ее присутствие мешало выполнению операции. Секретарь тоже не оправдывал ожиданий; он только однажды проявил интерес к «Кохинору», да и то косвенно: спросил Бенедикта, не убежит ли его конь. Очевидно, присутствие Эммелин сковывало и его.

Разговор естественным образом коснулся темы отъезда Джона Лоуренса в Калькутту; Эммелин выразила опасение, что больше его не увидит, а Гарольд с лицемерной грустью согласился.

Бенедикт не мог этого выдержать. Боясь выдать себя, он встал, подошел к реке и стал бродить вдоль кромки воды, взрыхляя сапогами песок. Прошло уже почти три часа, а Джон Лоуренс все не появлялся. Бенедикт понял, что задуманный план по какой-то причине срывается. Ждать дольше уже не хватало терпения, и он решил: пора импровизировать. Он стал подбирать мелкие плоские камушки и бросать их в воду, так, чтобы они подскакивали на волнах, прежде чем скрыться в глубине. Один камешек Бенедикт незаметно положил в карман.

Вернувшись к своим спутникам, он обнаружил, что те немного повеселели — насмешничали над богатым убранством его Сципиона. Бенедикт решил, что момент настал.

— Вы правы, — мрачно сказал он. — Это глупость — украшать боевого коня так, словно это любимый слон какого-нибудь махараджи.

Он подошел к мирно щипавшему травку Сципиону, вытащил из седельной сумки перочинный нож. Решительно освободил «Кохинор» от креплений. С удовлетворением отметил, что Гарольд смотрит на него как завороженный.

— А другая глупость, — продолжал Бенедикт, подбрасывая алмаз на ладони, — выставлять напоказ фальшивый бриллиант, когда я оказался бессилен найти настоящий.

Он опустил руку, как бы раздумывая, не затоптать ли камень в землю, а потом вдруг широко размахнулся и зашвырнул его в реку. Тот пролетел ярдов двадцать и, булькнув, исчез.

Гарольд вскочил, опрокинув стул, и завопил:

— Что вы наделали, вы, идиот?! Это же «Кохинор!»

Эммелин ахнула и прижала ладони к щекам. Секретарь бросился к реке, вбежал в воду и стал изо всех сил продвигаться вперед, заходя все глубже. Наконец он нырнул.

— «Кохинор» утонул… — прошептала девушка побелевшими губами.

— Нет, — возразил Бенедикт, сдерживая переполнявшее его ликование, — я бросил обыкновенный камень. А «Кохинор» — вот он, смотрите.

Он вытащил из кармана бриллиант. Эммелин, ошеломленная, застыла с приоткрытым ртом.

Тем временем Гарольд вынырнул ярдах в пятнадцати от берега, жадно вдыхая воздух, беспорядочно замолотил руками по воде — и скрылся. Минута — и его голова вновь появилась над поверхностью, но тут же погрузилась обратно. Это повторилось еще пару раз, затем показалась только макушка — и исчезла…

— Да он не умеет плавать! — воскликнул Бенедикт. — Держите, Эммелин!

Он сунул в руку девушки алмаз, мгновенно скинул портупею, мундир и стянул сапоги.