Он сунул в руку девушки алмаз, мгновенно скинул портупею, мундир и стянул сапоги.

— Нет! Нет! — истерически вскричала Эммелин, хватаясь за рукав его рубашки. — Там глубоко! Вы не должны!

— Не волнуйтесь, моя дорогая, я хорошо плаваю, — растроганно заверил девушки Бенедикт, отцепил ее руку и понесся к реке.

Примерно запомнив, где была видна голова Гарольда, Бенедикт доплыл до этого места, сделал глубокий вдох и нырнул. Мутная вода щипала глаза. Бенедикт повернулся вокруг своей оси и заметил нечто крупное и темное, медленно опускающееся на дно. Здесь оказалось не так уж глубоко — не больше трех ярдов; впрочем, и их было достаточно, чтобы утонуть неумелому пловцу. Бенедикт попытался ухватить Гарольда за волосы, однако тот стригся коротко, и попытка не удалась. Теряя последний воздух, Бенедикт схватил секретаря за воротник и рванулся вверх.

Бенедикт вынырнул на поверхность и наконец-то снова вздохнул. Загребая одной рукой, а другой стараясь держать голову Гарольда над водой, поплыл и очень скоро уже смог встать ногами на дно.

Он вывалил отяжелевшее тело на песок и упал рядом с ним на колени. Рванул в стороны лацканы сюртука секретаря, разорвал рубашку и прижал ухо к его груди — но ничего не услышал. Тогда Бенедикт, вызвав в памяти правила по спасению утопающих, которым их обучали, энергично приступил к их выполнению. Через четверть часа стало понятно, что его усилия бесполезны.

Удрученный, Бенедикт поднялся на ноги, глядя на застывшее лицо Гарольда, на его закатившиеся невидящие глаза. И услышал тихий, дрожащий от ненависти голос Эммелин:

— Он погиб из-за вас!

— Я пытался его спасти, — возразил Бенедикт.

Он повернулся к девушке — и увидел направленный на него револьвер. Это был его собственный револьвер, который сейчас подрагивал в нежных ручках его любимой.

— Эммелин…

— Не двигайтесь! — взвизгнула та. — Это вы во всем виноваты!

— Я пытался его спасти, — повторил Бенедикт.

Эммелин зло расхохоталась:

— Вы думаете, я имею в виду это ничтожество, эту ученую скумбрию в очках?!

— Как вы его назвали? — невольно заинтересовался Бенедикт. — Надо же… А я его… Постойте-ка… О ком же вы тогда говорите? Неужели о… господи!

— Да, о нем! Я любила его! А его убили, и все из-за вас!

— Вы любили Малика Рама…

Бенедикт почувствовал себя так, будто его обложили ватой, как стеклянную елочную игрушку в коробке. Эммелин стояла от него в нескольких шагах, но ее слова долетали словно откуда-то издалека. Его собственные реплики срывались с языка помимо его воли.

— Замолчите!

— Конечно-конечно. Только, пожалуйста, осторожнее с револьвером, вы можете нечаянно…

— Ха-ха-ха! Вы думаете, я не умею стрелять?

— Нет, что вы, я нисколько не сомневаюсь…

— Да замолчите же, наконец! — завизжала Эммелин. — Дайте мне сказать! Я хочу, чтобы вы знали, за что я собираюсь вас убить!

— Я весь внимание…

Девушка подняла револьвер вверх и нажала на курок.

Звук выстрела и прокатившееся по реке эхо вернули Бенедикта к реальности: в него целилась прелестная разъяренная девушка с ясно читающимся намерением его пристрелить. Он решил сохранять спокойствие.

Эммелин переложила револьвер в одну руку, а другой вытерла набежавшие злые слезы и заговорила:

— Мы любили друг друга, хотели бежать вместе. Но нам нужны были деньги, и Малик придумал: нужно украсть «Кохинор». Мы бы продали его, и нам хватило бы на всю жизнь.