|
— Что? — Если б я теперь... если б я сделал тебе тот вопрос, ты знаешь!.. Нет, я ничего у тебя не спрошу... прощай Он встал и вышел; Марианна его не удерживала. Нежданов сел на диван и закрыл лицо руками. Он пугался своих собственных мыслей и старался не размышлять. Он чувствовал одно: какая—то тесная, подземная рука ухватилась за самый корень его существования — и уже не выпустит его. Он знал, что то хорошее, дорогое существо, которое осталось в соседней комнате, к нему не выйдет; а войти к нему он не посмеет. Да и к чему? Что сказать? Быстрые, твердые шаги заставили его раскрыть глаза. Соломин переходил через его комнату и, постучавшись в дверь Марианны, вошел к ней. — Честь и место! — шепнул горьким шепотом Нежданов. XXXIV Было уже десять часов вечера, и в гостиной села Аржаного Сипягин, его жена и Калломейцев играли в карты, когда вошедший лакей доложил о приезде какого—то незнакомца, г. Паклина, который желал видеть Бориса Андреича по самонужнейшему и важнейшему делу. — Так поздно! — удивилась Валентина Михайловна. — Как? — спросил Борис Андреич и наморщил свой красивый нос. — Как ты сказал фамилию этого господина? — Они сказали: Паклин—с. — Паклин!— воскликнул Калломейцев. — Прямо деревенское имя. — Паклин... Соломин... De vrais noms ruraix, hein? — И ты говоришь, — продолжал Борис Андреич, обращаясь к лакею все с тем же наморщенным носом, — что дело его важное, нужное? — Они говорят—с. — Гм... Какой—нибудь нищий или интриган. („Или то и другое вместе“, — ввернул Калломейцев.) Очень может быть. Попроси его в кабинет. — Борис Андреич встал. — Pardon, ma bonne. Сыграйте пока в экарте. Или подождите меня... я скоро вернусь. — Nous causerons...allez! — промолвил Калломейцев. Когда Сипягин вошел к себе в кабинет и увидал мизерную, тщедушную фигурку Паклина, смиренно прижавшуюся в простенок между камином и дверью, им овладело то истинно министерское чувство высокомерной жалости и гадливого снисхождения, которое столь свойственно петербургскому сановному люду. „Господи! Какая несчастная пигалица! — подумал он, — да еще, кажется, хромает!“ — Садитесь, — промолвил он громко, пуская в ход свои благосклоннейшие баритонные ноты, приятно подергивая назад закинутой головкой и садясь прежде гостя. |
