|
Теперь он сидит... в городе. — Безумец! Но кто это сказал?.. — Вот господин... господин... как бишь его?.. Господин Конопатин привез эту весть. Валентина Михайловна взглянула на Паклина. Тот уныло поклонился. („А баба какая знатная!“ — подумалось ему. Даже в подобные трудные минуты... ах, как был доступен Паклин влиянию женской красоты!) — И ты хочешь ехать в город — так поздно? — Я еще застану губернатора на ногах. — Я всегда предсказывал, что это так должно было кончиться, — вмешался Калломейцев. — Это не могло быть иначе! Но какие славные русские наши мужички! Чудо! Pardon, madame, c' est votre frere! Mais la verite avant tout! — Неужели ты в самом деле хочешь ехать, Боря? — спросила Валентина Михайловна. — Я убежден также, — продолжал Калломейцев, — что и тот, тот учитель, господин Нежданов, тут же замешан. J'en mettrais ma main au feu. Это все одна шайка! Его не схватили? Вы не знаете? Сипягин опять двинул кистью руки. — Не знаю — и не желаю знать! Кстати, — прибавил он, обращаясь к жене, — il parait, qu'ils sont maries. — Кто это сказал? Тот же господин? — Валентина Михайловна опять посмотрела на Паклина, но прищурилась на этот раз. — Да; тот же. — В таком случае, — подхватил Калломейцев, — он непременно знает, где они. Вы знаете, где они? Знаете, где они? А? А? А? Знаете? — Калломейцев начал шмыгать перед Паклиным, как бы желая преградить ему дорогу, хотя тот и не изъявлял никакого поползновения бежать. — Да говорите же! Отвечайте! А? А? Знаете? Знаете? — Хоть бы знал—с, — промолвил с досадой Паклин, — в нем желчь наконец шевельнулась и глазки его заблистали, — хоть бы знал—с, вам бы не сказал—с. — О... о... о... — пробормотал Калломейцев. — Слышите ... Слышите! Да этот тоже — этот тоже, должно быть, из их банды! — Карета готова! — гаркнул вошедший лакей. Сипягин схватил свою шляпу красивым, бойким жестом; но Валентина Михайловна так настойчиво стала его упрашивать остаться до завтрашнего утра; она представила ему такие убедительные доводы: и ночь—то на дворе, и в городе все будут спать, и он только расстроит свои нервы и простудиться может, — что Сипягин, наконец, согласился с нею; воскликнул: — Повинуюсь! — и таким же красивым, но уже не бойким жестом поставил шляпу на стол. |
