|
— Будет тебе ломаться, английская морда!“ — Брат вашей супруги, — промолвил он громко, — господин Маркелов схвачен мужиками, которых вздумал возмущать, — и сидит взаперти в губернаторском доме. Сипягин вскочил во второй раз. Что... что вы сказали? — залепетал он уж вовсе не министерским баритоном, а так, какою—то гортанной дрянью. — Я сказал, что ваш зять схвачен и сидит на цепи. Я, как только узнал об этом, взял лошадей и приехал вас предуведомить. Я полагал, что могу оказать этим некоторую услугу и вам и тому несчастному, которого вы можете спасти! — Очень вам благодарен, — проговорил все тем же слабым голосом Сипягин — и, с размаху ударив ладонью по колокольчику в виде гриба, наполнил весь дом металлическим звоном стального тембра. — Очень вам благодарен, — повторил он уже более резко, — но знайте: человек, решившийся попрать все законы божеские и человеческие, будь он сто раз мне родственник, в моих глазах не есть несчастный: он — преступник! Лакей вскочил в кабинет. — Изволите приказать? — Карету! Сию минуту карету четверней! Я еду в город. Филипп и Степан со мною! — Лакей выскочил. — Да, сударь, мой зять есть преступник; и в город еду я не затем, чтобы его спасать! — О нет! — Но, ваше превосходительство... — Таковы мои правила, милостивый государь; и прошу меня возражениями не утруждать! Сипягин принялся ходить взад и вперед по кабинету, а Паклин даже глаза вытаращил. „Фу ты, черт! — думал он, — да ведь про тебя говорили, что ты либерал?! А ты лев рыкающий!“ Дверь распахнулась — и проворными шагами вошли: сперва Валентина Михайловна, а за нею Калломейцев. — Что это значит, Борис? Ты велел карету заложить? Ты едешь в город? Что случилось? Сипягин приблизился к жене — и взял ее за правую руку, между локтем и кистью. — Il faut vous armer de courage, ma chere. Вашего брата арестовали. — Моего брата? Сережу? за что? — Он проповедовал мужикам социалистические теории! (Калломейцев слабо взвизгнул.) Да! Он проповедовал им революцию, он пропагандировал! Они его схватили — и выдали. |
