Шелехов вздохнул, посмотрел на часы. Большие незашторенные окна кабинета уже почернели.

– Александр Григорьевич, – поднял он усталые глаза на Акинфиева. – Что вы молчите?

– У меня живот болит, – сказал старик. – Мне завтра к доктору надо. К гастроэнтерологу. Язва, наверно.

Все одновременно повернули головы в его сторону и смущенно потупились. Да, правду говорят: старость не радость. Он и заговариваться начал…

– Это вы к чему?

– К тому, чтобы не молчать. А вы что хотели услышать?

– Основания, черт возьми! – взорвался Шелехов.

И Акинфиев в своей неторопливой манере, с чувством, с толком, с расстановкой, поведал обо всех своих изысканиях, не забыв упомянуть о версии насчет сатанистов.

Когда старик закончил, все посмотрели на Шелехова. Начупр побарабанил пальцами по столу, достал из ящика инкрустированный портсигар, размял папиросу, отбросил ее.

– Значит, так, следователь Акинфиев, – заговорил он так, будто каждое слово давалось ему с великим трудом. – Мне сложно анализировать проделанную вами во вне‑уроч‑ное вре‑мя работу, но со своей стороны я вам обещаю сделать все, чтобы, не закончив этого дела, вы на пенсию не ушли. Мне «висяки», – а в том, что это «висяк», причем дохлый, я не сомневаюсь, – не нужны!

19

И в приемном покое больницы, где содержали Рачинского, и в реанимационном отделении дежурили охранники. Главврач Зальц и медперсонал обязаны были сообщать обо всех, кто, возможно, станет спрашивать, как состояние раненого и когда его отправят в тюремную больницу. Впрочем, последнего пока не знал никто, поскольку Рачинский находился в коме.

Рыбакову уже было известно, что в «Коммерсбанке», помимо «Москвича», приобретенного для службы безопасности, числился черный «БМВ». Возможно, это была та самая машина, которую видели в день убийства Большакова. Конечно, самого банка уже не существовало, а на черных «БМВ» ездят все бандиты, хотя, по правде говоря, машина эта не самая скоростная и не самая комфортабельная. Но Рачинский и другие люди из окружения Крапивина наводили опера на мысль о группировке, которая унаследовала засветившуюся тачку.

Рыбаков и хирург Плужников стояли в углу больничного коридора. Возле палаты, где лежал раненый, прохаживался рослый охранник в коротковатом белом халате. Из седьмой палаты вышла группа врачей во главе с Зальцем.

– А в восьмой у вас что? – начальственным тоном спросила высокая полная женщина лет тридцати пяти.

– Постоперационный под охраной, – отрапортовал главврач. – Разборка на Пресне.

– И как, выкарабкается? – поинтересовалась дама с подчеркнутым безразличием, но именно эта подчеркнутость насторожила Рыбакова.

– Куда он денется, – нехотя бросил Зальц и, заметив старлея, заговорил на непонятном медицинском языке.

Главврач распахнул стеклянную дверь, пропустил своих коллег вперед и, кивнув Рыбакову, скрылся в кабинете.

– Здрас… – запоздало поклонился опер и глянул на Плужникова: – Что за делегация, Георгий Анатольевич?

– Проверка, – процедил хирург и со злостью швырнул окурок в урну. – Сануправление Минздрава во главе с замначальницей. Делать им нечего! Проверяют, проверяют… А коснется снабжения – они в стороне. Все в «кремлевку» отдают да в «комки», а то и вовсе налево гонят.