Тут нельзя было убежать посреди рабочего дня в ЗАГС и расписаться, как это было у меня с первой женой. Нет, можно было бы найти сговорчивого попика, который обвенчал бы нас по ускоренной схеме, но это осуждалось и обществом, и церковью. Не поймут. Здешние свадьбы — это масштабнейшие, прямо-таки многодневные обряды и ритуалы со множеством нюансов и тонкостей. И молодые обычно во всём этом принимали минимум участия, просто присутствовали. Всё организовывали свахи.

После этого обещания Евдокия от меня ушла сияющая, как медный самовар. И даже позволила себя поцеловать на прощание, чем я с удовольствием воспользовался.

Мне даже стало легче после её визита. От пищи меня всё ещё воротило, но общее самочувствие заметно улучшилось, я даже стал выходить на завалинку и сидеть там, подставляя лицо солнечным лучам и наблюдая за тренировками опричников. К службе я пока не был готов. Максимум — консультировать по каким-то вопросам.

Иоанн ко мне, естественно, не приезжал, не по чину. Но через одного из своих приближённых дал понять, что знает о моей ситуации. Тут и ежу понятно, что отравить меня пытались не потому, что я сам по себе такой вредный тип, а из-за моей службы царю. Или потому что в своём расследовании добрался куда-то не туда.

Вытянуть из поваров имена заказчиков, однако, тоже не удалось. Слишком быстро с ними расправились обозлённые опричники, и это было не заметание следов, а именно народный гнев.

У меня, впрочем, на этот счёт уже имелись соображения. И связаны они были отнюдь не с иезуитами-католиками-итальянцами, а с нашими московскими посконными князьями и боярами. Большую часть мозолей я отдавил именно им.

Зато теперь вопрос безопасности в слободе был на первом месте, и подразумевалась не только вооружённая охрана, но и питание, и безопасность колодцев, и всё остальное. Новые повара теперь демонстративно пробовали собственную стряпню перед тем, как начать раздачу, причём начали они это делать по собственной инициативе.

Сесть в седло я смог только через четыре дня, выйти поупражняться с саблей — через неделю. Тяжёлая, неприятная слабость всё ещё оставалась со мной, и я выдохся едва ли не через полминуты махания саблей. Так, что мне даже потребовалось присесть, чтобы перевести дух.

Все остальные опричники глядели с нескрываемым сочувствием. Никто надо мной не потешался, не тыкал пальцем, наоборот, все переживали за моё состояние, и от этого становилось ещё горше. Собственная слабость меня бесила и подстёгивала, но преодолеть последствия отравления пока не получалось. Уж лучше бы на меня напали в подворотне и просто порезали, это было бы не так обидно. Так я мог бы хотя бы отмахаться или отомстить обидчикам, а с этой отравой… Оставалось только надеяться, что эта предательская слабость в руках и коленках пройдёт, а сердце перестанет срываться в галоп от малейшей нагрузки.

Поиски я не прекращал. Опричники по моему приказу продолжали шерстить Москву, разыскивая и допрашивая всех католиков, которых только могли найти, а их тут было немало, несмотря на то, что ни одной католической церкви в городе не было. В основном, конечно, выходцы из Польши, купцы и прочие гости столицы. Но были и фряги.

И если простые купчишки меня не интересовали, то всякие мутные личности вроде корчмарей, безработных авантюристов и просто путешественников интересовали очень даже. Вот только с каждым днём шансы отыскать поджигателя таяли, как дым на ветру, если фрязин не идиот, он давным-давно сбежал из Москвы. Вместе с первой волной беженцев, во всяком случае, я бы на его месте именно так и поступил.

Однако в один из дней опричники вдруг привезли к нам арестованного человека, а потом для очной ставки приехал Иван из немецкой слободы.