— Дядька, а есть они в Москве? — спросил я.

— Кто? — не понял он.

— Схизматики, — сказал я.

— Ну как не быть, мы ж только что от них приехали, — не понял моего вопроса Леонтий.

— Да это другие, это же немцы, — сказал я.

Хотя среди них были и фламандцы, и бельгийцы, и многие другие выходцы из Западной Европы. И многие из них католиками не были. По Европе широкими шагами двигалась Реформация.

— Да кто их, нехристей, разберёт, — буркнул дядька.

Понял, спрошу у кого-нибудь ещё. Неожиданная догадка словно прибавила мне энергии, будто этот небольшой мозговой штурм наполовину приблизил меня к отгадке. Словно я бродил в темноте, и тут вдруг где-то вдалеке зажёгся лучик света.

Я поднялся с лавки. Комната вдруг закружилась, я почувствовал резкую слабость, на спине вдруг выступил холодный пот, и я рухнул обратно на лавку. Твою мать.

— Никитка! Ты чего? — всполошился дядька.

Ответить я не смог. Сердце бешено стучало, как будто троящий мотор, слюни бежали, как у бешеного пса. Я сумел только сунуть два пальца в рот, чтобы очистить желудок.

— Уголь тащи… — прохрипел я, сплёвывая прямо на пол.

Дядька знал о моей привычке жрать уголь после обильных возлияний. И приказание выполнил немедленно, поняв, что это не блажь. Это моя попытка побороть отраву.

Когда блевать уже стало нечем, я наелся угля и запил его колодезной водой, отчаянно пересиливая желание просто лечь и умереть. Не для того я попадал из своего пожилого тела в молодое, чтобы вот так всё взять и вмиг потерять, но мне теперь оставалось только надеяться, что яд не успел всосаться в достаточном количестве. Спустя несколько минут я снова вызвал рвоту, чувствуя себя девчонкой-булимичкой после зажора.

— Дядька… Кто с того котла ещё ел… — просипел я.

Меня не покидало ощущение слабости, даже для того, чтобы сказать хоть слово, приходилось прилагать максимум усилий, не говоря уже о том, чтоб как-то двигаться. Обидно. Чертовски обидно.

Леонтий выбежал наружу, и я жадно глотнул свежего воздуха из распахнутой двери. Очень сильно хотелось жить. Дышать. Радоваться. Но я чувствовал, что могу и не дожить до следующего дня, что яд может оказаться сильнее меня. Зависит от того, что подсыпали в котёл. Скорее всего, какой-то растительный яд, чтобы подействовал достаточно быстро и наверняка.

Я сумел ещё несколько раз промыть желудок, с огромными мучениями, а потом отключился.

Опричники в тот день потеряли двенадцать человек. Все, кто ели с того котла, перестали дышать. Кто-то продержался дольше, кто-то меньше, но симптомы у всех были одни и те же, слабость, обильное слюнотечение, рвота, судороги, паралич. Повезло только мне, если это можно назвать везением. И то лишь потому, что я вовремя начал промывать желудок и закидываться углём. Даже не активированный, он всосал в себя всё ненужное, тем самым спасая мою жизнь.

Поваров, естественно, схватили. Даже без моих приказов и распоряжений, опричнина функционировала и без меня, Григорий Скуратов прекрасно знал, что делать, заменив меня, пока я валялся без сознания. Никто и не думал, что я выкарабкаюсь, и ко мне даже прислали священника, чтобы тот меня соборовал.

Собственно, в момент, когда священник коснулся меня елеем, я и проснулся. Ни о каком чудесном исцелении и речи быть не могло, я по-прежнему ощущал чудовищную слабость, но для всех окружающих оно выглядело именно так. Особенно в свете того, что все остальные умерли.

Обряд, само собой, провели до конца, и хоть никакой благодати я в себе не ощущал, а только последствия отравления, ни у кого не было сомнений, что исцелила меня именно снизошедшая благодать. Спорить я не стал, пусть так. Пусть лучше верят, что Господь на моей стороне, и что мы делаем богоугодное дело, потому что грешника и прислужника Сатаны, как меня иногда величали, миропомазание бы не исцелило.