— Взбаламутятся, мыслишь… Взбунтуются… Как взбунтуются, так и усмирим, — сказал воевода. — То дело нехитрое.

— Мы же явно не всех поймали, — сказал я. — Кто по делам отлучился, кто под лавкой схоронился, кто убежать сумел. Они народ поднимут, коли Баира-муллу на кол посадишь.

— Кремль крепкий, дроб каменный в тюфяках есть, — фыркнул Воротынский. — Как подымутся, так и разбегутся. Али ты за этого муллу не просто так заступаешься? Слово секретное тебе шепнул? Околдовал басурманин?

— Я не за муллу заступаюсь, а за простых жителей, — сказал я, демонстративно осенив себя крестным знамением. — Хочешь убить — не возражаю, есть за что. Но не так. Голодом тихонько уморил бы в порубе, да и всё. А позорной смертью казнить не надо. И из тюфяков по горожанам палить тоже, всё же подданные царёвы, а он за людишек с тебя спросит.

Воевода фыркнул, не желая признавать мою правоту, но и не находя аргументов, чтобы возразить. Ещё и упоминание царя заметно остудило его кровожадность, всё же он понимал, что я один из царских приближённых и могу нашептать тому что угодно. Пусть я и худородный, а определённый вес в обществе я уже имел.

— Поспрашивать его надобно, — перевёл тему Воротынский. — Ты допрос чинить будешь?

— Что у тебя, своего ката нет? — нахмурился я.

Лично допрашивать арестованных мне как-то совсем не по чину. Могу, конечно, но в данном случае я не видел острой необходимости лично проводить дознание.

— Да есть, как не быть, — усмехнулся князь. — Я думал, может, тебе интересно будет.

— Нет, — сказал я. — Я своё дело сделал, остальное за тобой. Как уговаривались.

— Понимаю, — кивнул воевода. — Но ты погости пока. Мало ли что.

И я остался. Времени пока хватало, я же не ожидал, что зачинщиков бунта удастся отыскать так скоро. И даже на заезд в поместье времени хватит.

С воеводой я распрощался, на не самой позитивной ноте, вернулся к нашему временному пристанищу, где меня ждали дядька и брат. Фёдор с каким-то остервенением правил зазубрину на сабле, дядька возился около печки, надирая бересты для растопки.

— Всё, домой? — спросил брат.

Ему Казань, похоже, совсем не понравилась. Судя по тому, как заблестели его глаза. Даже не хотелось его разочаровывать.

— Пока нет, — сказал я, и Фёдор скорчил недовольную гримасу.

— Нагулялся уже что ли, Фёдор Степаныч? — хмыкнул дядька из-за печки.

— Вроде того, — буркнул он.

Я снял шапку, расстегнул шубейку, бросил на лавку, прошёл к печке, погрел немного озябшие руки.

— Скоро уже уедем, нам тут делать особо нечего, — сказал я. — Воевода погостить пока попросил, не стал ему отказывать.

— Ну и слава Богу, — буркнул Леонтий. — Не рады нам тут.

— Конечно, — хмыкнул я. — Ничего. Всё забудется.

— Ну не знаю, — сказал брат. — Сколько крови-то пролилось. Такое забудешь. Поколениями уже вражда тянется.

— Забудется, я тебе говорю, — сказал я.

Если бы не излишне кровожадные воеводы, забылось бы ещё быстрее. Далеко не все из них могли смотреть на несколько шагов вперёд.

На следующий день мы втроём выбрались погулять по Казани. Купить сувениров, подарков, да и просто посмотреть на остатки ханской Казани, от которой в моём времени почти ничего не осталось.

Но спокойно ходить по улицам, увы, не получилось. Отовсюду на нас косились, показывали пальцами, перешёптывались. Уличные торговцы отказывались иметь с нами дело, татары бурчали нам вслед оскорбления и проклятия. Настроение, короче говоря, испортили всем троим, так что пришлось идти в русский район, где к нам относились уже совсем иначе.