– Я должна пропустить работу, на случай, если хотя бы одна из них пойдет в ресторан после тренировки, – говорит Бетси.

– Если ты хочешь, – отвечаю я, прежде чем взглянуть на часы, должно быть уже в сотый раз.

Бетси уходит позвонить и сказать, что приболела, а Элла изящно набрасывает одеяло на колени и прибавляет громкости. Она действительно сейчас смотрит: телевизор больше не для фона.

Мои внутренности нервозно бушуют; мне необходимо, чтобы Шон позвонил мне.

Спустя два часа после его ухода девчонки заставляют меня пойти на кухню ради выживания. Мы выбираем для ужина стиль «коктейль пати»: крекеры со сливочным сыром и перчиками халлапеньо, подогретые в микроволновке куриные шпажки, морковные палочки с ранчо и порезанные фрукты. Мои глаза разрываются от слишком большого количества ломтиков халлапеньо на моём последнем крекере, когда раздаётся стук в дверь, такой слабый, что я с трудом слышу его.

– Что это? – спрашиваю я.

– Дверь? – говорит Бетси.

– Я открою, – предлагает Элла. Но я толкаю её в сторону и бегу по коридору к входу. Как раз перед тем, как я открываю дверь, я осознаю, что ботинки Шона до сих пор здесь, где он их снял.

– Где ты был? – спрашиваю я его, когда мы оказываемся лицом к лицу.

– Снаружи, – говорит он. – Мне надо было подышать воздухом.

– Два часа? – спрашиваю я. – Я думала, ты ушел.

– Нет, – говорит он. – Мне просто необходимо было подумать. Ты не шутила, когда говорила, что нормальная часть моего дня закончилась. Я думаю, что нормальная часть моей жизни закончилась.

– Хочешь вернуться обратно? – спрашиваю я. – Или просто пришел за своими ботинками?

– Вообще то, я тут ради тебя, – говорит он спокойно. – Но я также забрал бы свои ботинки.

Я вдыхаю соленый воздух и аккуратно вынимаю прядь волос изо рта, пока Шон и я едем, окна опущены, от моего дома. День теплый, но это почти октябрь, так что уже немного холодно; я бы хотела закрыть окно, но я догадываюсь, что Шон всё ещё нуждается в воздухе. Я смотрю на него, стараясь мысленно дергать мысли в его голове с помощью моих глазных яблок.

– У меня миллион вопросов, – говорит он, наконец. Я с облегчением выдыхаю.

– У меня миллион ответов, – говорю я. – Давай, действуй.

– Хорошо. – Он поворачивается в угол и приглушает радио. Затем, заметив мою нервозность, он извиняется и разворачивается к окну.

– Элла была в творческой мастерской в этом году? В начале? – Он смотрит на меня, и я улыбаюсь.

– Ты наблюдателен, – говорю я. – Я провалила тригонометрию и мама поменяла нас местами. Мой первый день был днем, когда я упала в обморок.

– Я так и думал, – говорит он. – Ты была намного круче после того дня. – Он замолкает, затем добавляет: – Я не имею в виду, что Элла не крутая.

– Да нет, все в порядке, – говорю я. – Я поняла. Спасибо.

– Конечно, – говорит он. – Итак, мой следующий вопрос: почему ваша мама просто не переехала в другую страну, когда вы были детьми? Почему она осталась в Штатах?

– Она не какой нибудь международный шпион или что то в этом роде, – говорю я, смеясь. – Она, возможно, просто хотела остаться в стране, которую знает. Думаю, она всерьез полагала, что скрывать нас на виду будет действеннее.

– Вижу, – говорит он, въезжая на автостраду. Он думает несколько секунд. – Хорошо, что насчет вашей системы: почему вы делите день на три части, а не просто выполняете каждый третий день?

– Мы пробовали однажды; это не сработало, – говорю я. – Это очень сложно – держаться в классе, если мы бываем в нём только каждый третий день.