|
А теперь напряжение пропало, ему нечем держаться. Вы только представьте себе, что ждали тридцать восемь лет, чтобы сделать то, что хочется, и наконец сделали. У вас тоже ничего не осталось бы. Так что ему теперь только и нужно лечь, полежать где-нибудь в темноте, в тишине, хоть недолго. - Надо бы ему подумать об этом в прошлый четверг, - сказал Стивенс. - А теперь уже поздно. - Так мы же затем сюда и приехали, верно? - сказал Рэтлиф. - Ну, ладно, - сказал Стивенс. - Поезжайте. - Но Рэтлиф вместо этого совсем выключил мотор. Теперь они еще яснее ощутили, осознали перемену погоды, конец лета. Какие-то птицы еще остались, но вечерний воздух уже не звенел трескучей летней разноголосицей ночных насекомых. Только кузнечики еще стрекотали в густом кустарнике и в стерне скошенных лугов, где днем отовсюду внезапно выскакивали пыльно-серые кобылки, рассыпаясь куда попало. И тут Стивенс почувствовал, что его ждет, о чем сейчас заговорит Рэтлиф. - Значит, по-вашему, она действительно не имела понятия, что сделает этот маленький гаденыш, как только его выпустят, - сказал Рэтлиф. - Ну конечно, нет! - сказал Стивенс торопливо, слишком торопливо, слишком запоздало. - Поезжайте! Но Рэтлиф не шевельнулся. Стивенс заметил, что он не снял руки с ключа, так что сам Стивенс не мог бы завести мотор. - Наверно, она сегодня вечером остановится в Мемфисе, - сказал Рэтлиф. - Теперь у нее есть этот роскошный автомобиль, новехонький к тому же. Стивенс все помнил. А ему хотелось забыть. Она сама все рассказала - или так ему показалось - сегодня утром, после того как объяснила, на кого сделать дарственную: она сказала, что не желает брать автомобиль своего так называемого отца и уже заказала себе в Мемфисе новую машину, которая будет доставлена сразу после похорон, чтобы ей тут же можно было уехать, а дарственную он может принести ей на подпись домой, когда они будут прощаться или говорить то, что им - ему и ей - останется сказать на прощание. Похороны были пышные: выдающийся банкир и финансист, погибший во цвете если не лет, то богатства от револьверной пули, но не от такой револьверной пули, как полагалось банкиру, потому что банкир, умирающий от револьверной пули у себя в спальне, в девять часов вечера, должен был бы перед этим пожелать спокойной ночи ревизору банка, присланному из штата или из центра, а может быть, и двум ревизорам из этих двух мест. Он (покойник) не представлял никаких организаций, ни общественных, ни военных, ни гражданских: только финансовые. И не имел никакого отношения к экономике - к скотоводству, хлопку, - словом, к тому, на чем выросли и чем жили штат Миссисипи и Йокнапатофский округ, - а исключительно к капиталу. Правда, он был прихожанином джефферсонской церкви, что явствовало из всяческих украшений и пристроек к церковному зданию, но его отношения с церковью были не служением, не истинным союзом, даже не надеждой на отпущение грехов, а просто временным перемирием меж двумя непримиримыми державами. |
