На том и порешили. Линкольн провел воскресное утро за чтением «Путешествия пилигрима», и хотя он верил в Бога и считал себя христианином, его разочаровывало огромное количество проповедников, которые бездумно и безропотно принимали данность бытия, лишь бы регулярно посещать церковь. Путешествие сквозь дикость мира вместе с Баньяном41 устраивало его много больше: ведь он в полной мере познал, что такое долина Унижения, и много раз ему приходилось прилагать усилия, чтобы выбраться из трясины под названием Отчаяние.

Гейб и Джулиетт вернулись из церкви не задолго до полудня, и вместе с Линкольном перекусили сметанным на скорую руку обедом, который состоял из хлеба и колбасы, запитых кофе. После того, как с обедом было покончено, Гейб задал вопрос:

- Вы готовы, сэр?

- Полагаю, что да, - ответил Линкольн. – А нам обязательно выходить так рано?

Вскоре, однако, он понял причину подобной спешки. Как Джульетт и говорила, люди на службу в Солт-Лейк-Сити прибывали со всей округи. Да и самих горожан были толпы. Улицы вокруг Темпл-Сквер были заполонены экипажами, фургонами, лошадьми, мулами и толпами народу. Гамильтоны вынуждены были привязать свою коляску в нескольких кварталах от площади, а потом в компании с Линкольном, им пришлось медленно продвигаться по направлению к Табернаклю. В большинстве городов Линкольн бы всерьез обеспокоился, что приходится оставлять лошадь и экипаж так далеко от места назначения, но Солт-Лейк-Сити, с его крайне низким уровнем преступности, казался местом, населенным исключительно законопослушными людьми.

Рост Линкольна и его узнаваемое лицо заставляли одних людей останавливаться и глазеть на него в то время, как другие отходили в сторону, освобождая тем самым ему и его спутникам дорогу между гранитными блоками, которые скоро станут стенами Храма. Общим итогом всего этого стало то, что он, Гейб и Джульетт добрались до Табернакля примерно с той же скоростью, с какой они добрались бы до него, будь он неприметным и неузнаваемым гражданином.

Снаружи Табернакль выглядел внушительно, а внутри его единый огромный зал под выбеленным сводчатым куполом, который был украшен живыми и бумажными цветами, просто потрясал всяческое воображение.

- Можно собрать всех людей, кои присутствовали в обоих залах, где меня номинировали президентом, и они все равно потерялись бы среди здешнего собрания, - заметил Линкольн. – В любом случае, сколько людей может вместить это место?

- Двенадцать-тринадцать тысяч – где-то так, - ответил Гейб Гамильтон.

Женщины преобладали в центре храма, в то время, как мужчины составляли большинство в боковых приделах. Гамильтон повел свою жену и Линкольна на верхнюю галерею, а не в сам зал, объяснив это так:

- Если вы хотите, мы можем сесть в передних рядах, но тогда они будут нацеливать некоторые из своих проповедей прямо на нас.

- Спасибо, но я имел в достатке нацеленных на меня проповедей, - ответил на это Линкольн, в ответ на что Гамильтон ухмыльнулся.

- Если не возражаете, - продолжил Линкольн, - то давайте найдем одно место у прохода, чтобы я мог вытянуть эти свои длинные ноги.

Усевшись, наконец, на место, он с живым любопытством стал оглядываться вокруг. Табернакль, казалось, впитывал в себя все новых и новых людей так же охотно, как сухое полотенце впитывает в себя воду. Многие входящие останавливались для того, чтобы испить воды из громадного бака у одной из дверей, пользуясь оловянными кружками, специально предусмотренными для этой цели.

В передней части Табернакля были расположены хоры, причем члены церковного хора между собой не перемешивались – мужчины сидели с одной стороны, а женщины – с другой. Когда заиграл большой орган, Гейб Гамильтон вынул из кармана свои часы.

- Значит, ровно два часа, - произнес он, подводя свой хронометр.

Распорядитель из мирян в костюме с просторным пиджаком объявил гимн.