Генерал не упомянул, что две картечницы Гатлинга, которые увидели в действии мормоны, были единственными, которыми он обладал. Он так искусно опустил этот момент, что Кастер даже обрадовался, что никогда не садился играть с ним в покер. Тем временем Поуп продолжал:

- Я должен получить ваш ответ сейчас, мистер Пратт – либо так, либо я начну боевые действия против ваших сил как только вы вернетесь к ним.

Даже борода не могла скрыть, как на лице Пратта заиграли желваки. Сейчас мормонский апостол выглядел в точности как рассерженный пророк. Он также, как понял Кастер - и от этого узнавания холодок пробежал по спине – очень сильно походил на Джона Брауна44, только старше и плотнее телосложением. Но в то время, как Джон Браун был абсолютно несгибаем, Пратта выдавали его глаза, все время пробегавшие по орудиям – а в особенности, по картечницам Гатлинга.

- Вы ставите тяжелые условия, генерал, - наконец произнес он, с трудом выдавливая из себя слова.

- Я здесь не для того, чтобы договариваться. – Поуп приосанился. – Я здесь затем, чтобы управлять. Вы либо мирно отдадите мне узурпированную власть и покорно примете те санкции, которые я сочту нужным наложить на ваших введенных в заблуждение людей, либо выберете все превратности войны. У вас есть только такой выбор.

- Вы превратите весь наш народ в заложников … - начал Пратт.

- Это вы превратили Соединенные Штаты Америки в заложника, - прервал его Поуп и вытащил из ножен саблю.

К удивлению Кастера, генерал нашел ей еще одно применение помимо театральных жестов или, скорее, еще одну разновидность театрального жеста: этой саблей он прочертил на земле вокруг Орсона Пратта круг.

- Как римляне ответили посланнику греческого царя: «говори да или нет, прежде, чем выйдешь из круга»45.

Пратт понял аллюзию. Он также понял, что у него, подобно Селевкидам, стоявшим перед мощью Рима, не было выбора.

- Я покоряюсь, сэр, - ответил он. – По принуждению, покоряюсь. Разрешите мне вернуться в Касл-Рок, откуда я отошлю президенту Тейлору телеграмму обо всем происшедшем. Господь, да будет судить вас за то, что вы сделаете в Юте, генерал Поуп.

- А также и президент, - ответил Поуп. – И я больше обеспокоен по поводу последнего.

Кастер хлопнул в ладоши.

- Очень хорошо, сэр! – Проговорил он.

Поуп улыбнулся ему. Лишний раз похвалить своего командира вряд было бы большой ошибкой.

Генерал Томас Джексон, мерил шагами приемную президента Лонгстрита, словно истосковавшийся по воле волк, заточенный в слишком тесной для него клетке. Гилберт Моксли Соррел, понаблюдав за ним несколько минут, проговорил:

- Пожалуйста, генерал, успокойтесь. Уверяю, что президент скоро вас примет.

- Без сомнения, без сомнения. - Джексон, однако, садиться не собирался и даже не замедлил своих шагов. – Я вообще здесь быть не должен. Я должен быть на фронте – мое место там.

- В том, что вас вызвали на совещание с главой государства, нет ничего оскорбительного, сэр, - заметил Соррел, - наоборот, это высокая честь, знак того, что президент полагается на вас и ваше мнение.

Насколько мог судить Джексон, Лонгстрит полагался лишь на мнение одного человека – себя самого, и мнение это, как полагал Джексон, страдало завышенной самооценкой. Главе же аппарата президента он ответил:

- Я не оскорблен, мистер Соррел – меня задерживают. Кто знает, что делают янки в то самое время, как я трачу свое время на бесполезные консультации?

Дверь кабинета Лонгстрита отворилась. Французский посланник, маленький, опрятно одетый человечек, похожий на аптекаря, шагнул за ее порог, отвесил поклон Джексону и поспешил прочь. Президент Лонгстрит появился в дверях вслед за ним.

- Полагаете, что я трачу ваше драгоценное время, так ведь? – Проговорил он.

- Безусловно, Ваше Превосходительство, - ответил Джексон: когда ему задавали прямой вопрос, он никогда не уклонялся от прямого же ответа.