Сказав это, он с удовлетворением мог наблюдать за тем, как часовой едва не уронил винтовку, успев поймать ее еще до того, как она стукнулась о землю. Еще с большим удовлетворением он увидел, что все, кто находился на расстоянии слышимости – а он голоса своего понижать не собирался, даже наоборот – обернулись в его направлении, таращась на него во все глаза. А будь у часового во рту вместо трубки шарик жевательного табака, то он бы точно его проглотил бы. В данной же ситуации, часовому потребовалось несколько попыток, чтобы, наконец, произнести:

- А-а, так вы и есть тот самый Рузвельт из Хелены, чтоб мне сгореть, если это не так! Слишал про вас денька два-три тому назад, но ни единому слову не поверил.

- У вас есть шанс поверить, - гордо ответствовал Рузвельт, - потому что это правда.

И часовой действительно поверил.

- Берт! – прокричал он солдату с той стороны ворот. – Эй, Берт, чтоб тебя! Выходи и проведи мистера Рузвельта к «старику». Он – тот самый господин, который снарядил целый кавалерийский полк, собственной персоной!

Берт с той стороны удивленно воскликнул. Часовой же сейчас, казалось, был убежден в том, что это он сам выдумал Рузвельта, проговорив:

- Это факт. Вы проходите, мистер Рузвельт. Я не могу оставить свой пост, но Берт с той стороны – он позаботится о вас.

- Благодарю, - Рузвельт быстрым шагом прошел в ворота Форта-Бентон. Да, не хотел бы он бомбардировать это укрепление – стены форта, очевидно, достигали тридцати футов в толщину. Два бастиона на диагональных углах делали придавали укреплениям форта еще более внушительный вид. Все находившиеся внутри форта постройки своими входами и окнами были обращены вовнутрь, выставив наружу свои задние стены.

Берт провел Рузвельта через плац в помещение, в котором располагался кабинет командира полка. Через окно Рузвельт увидел мужчину, который деловито разбирал бумаги на столе. Сейчас он понимал всю эту рутину с гораздо больше готовностью, чем еще несколько недель назад: командование полком – пусть даже еще несанкционированным – требовало гораздо большего внимания к мелочам и имело с доблестью намного меньше общего, чем ему ранее представлялось.

Когда Берт доложил о его прибытии, подполковник Уэлтон отложил ручку и в изумлении уставился на посетителя.

- Вы действительно тот самый Рузвельт, о котором нам тут все уши прожужжали? - Офицер навис над своим старым, битым столом. – Боже Милостивый, прошу простить меня, но даже мой сын выглядит старше вас.

- Это возможно, подполковник, - признал Рузвельт.

Генри Уэлтону на вид было лет сорок пять – то есть подполковник был примерно вдвое старше его. Волосы на его голове, некогда золотисто-рыжие, теперь тронула седина, а верхнюю губу украшали пышные усы. Когда они обменялись рукопожатием, в его хватке Рузвельту почувствовалось что-то странное – и точно: на среднем пальце его правой руки недоставало двух фаланг. Как только ритуал вежливых приветствий подошел к концу, Рузвельт сразу же перешел к делу:

- Там у нас, в Хелене, никто не хотел за это браться, поэтому я сам решил попытаться.

- Это… достойно наивысшей похвалы, мистер Рузвельт. Целый полк? Господи, это поразительно! – В голове Уэлтона все еще угадывалось замешательство. – Пожалуйста, сэр, садитесь!

Замешательство наконец, прошло, уступив место настороженности, и взгляд серых глаз полковника пронзил Рузвельта.

- Готов на любое пари, что вы также и полковником себя величаете, ведь так?

- Ну, в общем,… да. – Рузвельт внезапно очень обрадовался тому обстоятельству, что предусмотрительно оставил свою форму в фургоне – ведь человек, с которым он сейчас разговаривал, мог быть ветераном Войны за Отделение и заслужил командование полком годами терпеливой службы. По сравнению с этим, богатство, позволившее ему снарядить воинское подразделение, сразу показалось ему самым несправедливым способом заслужить звание.