Лодочник оттолкнулся от пристани и ловко провел нас мимо сбившихся вместе суденышек. Оказавшись на свободной воде, мы немедля устремились прочь.

4

Канал заполняли и другие плоскодонные гондолы вроде нашей, большая часть из которых везла куда-то шумные мексиканские семейства, влюбленные парочки и туристов европейской внешности. Между суднами сновала целая флотилия торговцев в небольших, похожих на каноэ лодчонках. Ассортимент товара не уступал их собратьям за прибрежными лотками: дешевые украшения, глазированные яблоки, вареная кукуруза, игрушки, пончо, цветы. Хесус поманил поближе плавучее кафе torteria и заказал разнообразные сэндвичи. Пока мы их жевали — несмотря на две съеденные тамале, меня все еще терзал голод, — к нашей лодке подкралась плавучая платформа с целым оркестром разодетых в костюмы charro музыкантов-мариачи, которые какое-то время услаждали наш слух серенадами, — как вскоре выяснилось, по паре долларов за песню.

Вскоре мы выплыли из затора и углубились в древний лабиринт каналов. Старые здания, шумные рынки и привычная суматоха Куеманко уступили уже упомянутым Пеппером плавучим садам. Вдоль берегов выстроились полувечнозеленые растения. Многие из них, опираясь на несколько стволов, протянулись над водой, раскачивая пышные гирлянды темно-изумрудной листвы. Некоторые были просто чудовищных размеров, с просторную гостиную в диаметре; я решил, что этих красавцев высадили здесь ацтеки много сотен лет назад. Оттеняли их кораллово-красные «огненные деревья», лилово-синие палисандры и многокрасочные цветущие растения вроде бугенвиллеи, пуансеттии, олеандра и гибискуса.

По берегам каналов я кое-где подмечал старые крестьянские постройки, цветники и прочие следы мелких хозяйств. По зеленым пастбищам бродил скот, на пустырях суетилась птица. В воде плескались детишки; мужчины и женщины гнули спины на грядках; старики невозмутимо восседали на камнях, бревнах или других импровизированных лавочках, ничем по сути не занимаясь. Пита и Елизавета приветствовали их взмахами рук. Кое-кто из стариков лениво махал им в ответ.

В какой-то определенный момент я обнаружил, что Пеппер что-то говорит, обращаясь ко мне. Я вздрогнул, развернулся. Теплое солнышко и пасторальные пейзажи погрузили меня в состояние странного гипноза.

— Что ты сейчас говорил? — спросил я, поднося к губам остатки пива.

— Порой ты будто деваешься куда-то, Зед, — заметил Пеппер в своей кипучей, радостной манере. — Я спрашиваю, понял ли ты теперь, почему испанцы нарекли Сочимилько Венецией Нового Света?

— Здесь хорошо, — кивнул я.

— Ни за что не догадаться, но эти каналы служат братской могилой.

Я сдвинул брови.

— Ты это о чем?

— Массовое погребение, — объяснил он. — Во время революции военные сотнями сбрасывали в каналы тела своих врагов.

— Шутишь?

Пеппер покачал головой.

— Совсем недавно стало ясно, что дно всех этих каналов буквально устлано костями.

Значит, все это время мы плывем прямо по кладбищу? Зеленые берега вдруг перестали выглядеть таким уж райским уголком.

Помолчав, я посоветовал Пепперу:

— Обязательно упомяни об этом в своем фильме.

— Так и сделаю.

В задумчивости я отхлебнул еще пива; позволил этому открытию набрать вес в моем сознании — и тут Пита бросила в воду окурок. Она весело щебетала с Елизаветой: рассказывала, как в юности они с Хесусом, бывало, устраивали вечеринки на этих самых каналах. Скидывались с друзьями, арендовали гондолу побольше и превращали ее в плывучий ночной клуб — с музыкой, танцами и выпивкой. В народе таких, как Пита (и Хесус, само собой), прозвали «золотой молодежью», имея в виду отпрысков мексиканской правящей элиты, чьё состояние уступало разве что жажде славы.