Однажды, когда Елизавете было десять, она вернулась из школы домой, чтобы застать там ждавшего ее незнакомца в черном плаще. Тот объявил, что ее родители пропали без вести и что она едва ли когда-нибудь их увидит. Так все и вышло. На следующий день ее препроводили в детский дом — сиротский приют на государственном попечении, миниатюрный ГУЛАГ.

У многих воспитанников были врожденные нарушения, результат алкоголизма родителей, и Елизавета вскоре привыкла видеть, как они сидят поодиночке, глядя в пустоту, или бьются головой о стену. Детей постарше, вроде нее самой, часто подвергали унижениям и оскорблениям, «одалживали» местным колхозам для работы в полях. Нечего и говорить, что из-за подобных условий, словно выписанных пером Диккенса, многие однокашники Елизаветы заполучили психологические травмы. Одна девочка, с которой она в итоге подружилась, не могла заснуть ночью, если ее не укачивали, а другая так часто гладила себя по темечку, что обзавелась небольшой плешью.

В возрасте пятнадцати лет Елизавета покинула детский дом и получила собственное жилье — комнату в большой коммуналке, где, кажется, все полы, стены и трубы отопления крепились друг к другу под неправильными углами. Кухня, ванная комната и целых два туалета — на шесть семей, не считая самой Елизаветы. Зимой топили хорошо, но горячую воду и тепло в батарее могли отключить в любой момент, безо всякого предупреждения. В сильные морозы аварии случались особенно часто, и у наученной опытом Елизаветы всегда стоял наготове большой кувшин воды, — чтобы можно было смыть в унитазе или ополоснуть грязную тарелку.

Елизавете исполнилось восемнадцать, когда Советский Союз развалился. Из гастрономов исчезли продукты, полки других магазинов тоже опустели. За самыми элементарными товарами приходилось стоять в длинных очередях. Пустые бутылки никто уже не выбрасывал; их сдавали в пункты приема, чтобы выручить хоть немного мелочи. Старики ковырялись в мусорных баках; доктора наук водили такси, едва сводя концы с концами; соседи сбивались в дружины, чтобы отгонять от своих подъездов грабителей.

Следующие четыре года Елизавета посвятила учебе в университете, уделяя особое внимание языкам: английскому, французскому и испанскому. Ее начало мутить от собственной страны — от ежедневного унижения, от бесстыдной продажи чего и кого угодно, от угрюмых озлобленных лиц, — так и вызрел ее план эмигрировать в Европу или в Штаты. Получив диплом, однако, она обнаружила, что легальных путей устроиться на Западе на какую-либо, хоть низкооплачиваемую, работу вроде преподавания не так уж и много. Елизавета подумывала просто сесть на самолет, летящий на Запад, чтобы уже не вернуться, Российская Федерация уже не походила на Советский Союз и никто не преследовал человека за попытку получения иностранной визы, — но никак не могла на это решиться. Нарушив правила визового режима, она потеряла бы всякое правовое положение в этой новой стране; потому-то так много искавших лучшей жизни за границей россиянок оказывались в секс-рабстве, угодив в сети торговцев людьми.

В конце концов Елизавета устроилась школьной учительницей в Петербурге и несколько лет преподавала в младших классах.

Жизнь в обновленной России мало-помалу улучшалась, но новые кроссовки так и оставались предметом гордости, а видеомагнитофон казался недоступной роскошью.