— Кусочек мягкой глины, наверное, найдется не у каждого…

— В нашей колонии живут два скульптора. Но можно сделать и по-другому, еще проще… С этим справится даже женщина.

Шерман попросил листок бумаги, положил на него ключ и в несколько секунд обвел его карандашом.

— Да, действительно, — кивнул инспектор. — А для чего кому-то могло понадобиться делать дубликат? Кто-то знал, что шкатулка находится у вас?

— Нет, нет! Я никому не говорил!

— Кто из посторонних бывал в вашей студии, начиная со дня убийства?

— Никто, — подумав, сказал художник. — Только дочь мясника, но я не оставлял ее без присмотра.

Он озлобленно нахмурился и зашагал еще быстрее.

— Желаете заявить о краже? — предложил Найт.

— Да! — с вызовом выкрикнул художник. — Желаю! Я немедленно и официально…

Внезапно он замолчал и остановился, словно озаренный каким-то открытием. Когда он заговорил снова, то интонация его постепенно менялась от спокойной до ликующей:

— А впрочем, нет. Я не стану писать заявления. Смотрите, что мы имеем, леди и джентльмены: преступник фактически признался в совершенном убийстве, и тому есть свидетель, — Шерман отвесил изящный поклон в сторону Патрисии. — Усилиями нашей доблестной полиции убийца арестован. Далее: никакой шкатулки у меня нет, в чем вы сами только что убедились. Доказательств тому, что она у меня была, не существует. Равно как и доказательств тому, что в вечер убийства я был в квартире Рамоны. Испачканной в крови одежды и ботинок вы не найдете — я их сразу выбросил. Медальон? Несколько драгоценных безделушек? Рисунок шкатулки? Вы и сами понимаете, что это весьма хлипкие улики. А от своих прежних признаний я отказываюсь. Ну как? Я могу идти?

Последние слова Шерман произнес с широкой самодовольной улыбкой на лице.

— Да, — подумав, сказал Найт, — вы свободны.

Шерман снял воображаемую шляпу и, изображая дворянина семнадцатого века, исполнил на прощание серию церемонных поклонов.

Патрисия изумленно воззрилась на полицейских:

— И вы позволили ему просто так уйти?!

Инспектор Найт пожал плечами:

— Этот негодяй прав: у нас нет против него существенных улик.

Он нахмурился и принялся листать свой блокнот.

— Напрасно мы показали ему коробку, — пожалел Лейтон. — Вон как ловко он выкрутился!

— А вы уже знали, что это вовсе не шкатулка? — спросила девушка.

— Знали. Пока мы ехали в фургоне, я не утерпел и развернул холстину.

— Ой! Вы ведь так и не показались врачу!

— Пустяки! — мужественно отмахнулся стажер. — Обидно только, что поиски шкатулки теперь придется начинать заново…

— Зато вы задержали убийцу.

— Вину Робсона еще нужно будет доказать.

Помолчав, юноша с благоговением произнес:

— А миссис Дэвис, выходит, не выдала ему тайник. Какая женщина!

— Кстати, о женщинах, — вдруг сказал Найт. — О женщинах Брайана Шермана. Этот художник — бессовестный лжец; однако временами, в состоянии волнения, он нечаянно открывал правду. Например, правда — то, что с Рамоной Дэвис он встречался в ее квартире, а мастерскую использовал для любовных свиданий с какой-то другой женщиной. И эта другая — он только что сам дал подсказку — могла сделать дубликат ключа, выкрасть шкатулку и подложить вместо нее коробку с красками. Это вполне могла быть та женщина, что обеспечила ему алиби.

— Нет! Нет! — запротестовал Лейтон.