Я даже и не подозревала о нем Все вставки («Какие ещё вставки?») были так искусны, что вначале я ничего не заметила. Потом поняла; ты хотел проверить, насколько я внимательна и умею ли отличать очень хорошие копии от старинных оригиналов. Кроме того, помог Пако. Правда, когда мы все выяснили, он очень рассердился и сказал, что сюрприз дурацкий («Пако, конечно, был  прав», – подумал Стив, чувствуя, что им овладевает все большая тревога), но я не могла согласиться. Вставки хороши и совсем незаметны, а уж их содержимое – чудо электропики. («Боже!» – подумал Стив, начиная понимать.) Я не вскрыла ни одной, – мне жаль было портить такие изумительные вещи, Но ты не учёл: изотопный состав золота «вставок» отличается довольно сильно от оригиналов. Мы сделали анализы. Я устроила небольшую лабораторию в подвале – её придётся расширить, когда буду заниматься живописью. Я надеюсь вскоре получить от тебя ещё что‑нибудь для работы. А может, ты скоро появишься сам? («Безусловно! Надо сделать это как можно скорее. Боже, какой идиот!») Пока тебя пет, я часто кладу твою посылку с сюрпризом на чувствительный усилитель радиосигналов, который достал Пако, и тоже слушаю «би‑би‑би», которые она шлёт тебе. Иногда мне кажется, что в этом «би‑би‑би» закодирован рассказ обо мне. («Ещё бы! Бедная девочка! Как я не догадался раньше?») Наверно, теперь ты знаешь обо мне гораздо больше, чем я могла бы рассказать…

Целую тебя, целую и жду.

В самом конце её голос задрожал и прервался. Стив схватил диктофон, встряхнул, но оказалось, что кончилась плёнка.

Некоторое время он размышлял, закусив губы. «Если бы можно было воспользоваться УЛАКом. Нет, это исключено. Тибб вчера сказал… надо ещё минимум два килограмма. Два килограмма – это десять тысяч каратов прозрачных алмазов. Придётся лететь самолётом – тем, которым прилетел Шейкуна. В конце концов, не так далеко. Каких‑нибудь четыре тысячи километров. Пять часов полёта. Когда, однако, Шейкуна был в Гвадалахаре?»

Стив бегом спустился в столовую. Шейкуна спал, сидя за столом. Стив принялся трясти его. Африканец с трудом раскрыл глаза, увидев Стива, вскочил:

– Что надо, шеф?

– Очень важно… Когда ты был в Гвадалахаре?

Шейкуна напрягся, вспоминая. Лоб его покрыла испарина.

– Когда был? Когда был? Подожди, шеф. Гвадалахара… Потом – Лос‑Анджелес, потом Майами, Нью‑Йорк… Две недели? Нет, немного больше. Семнадцать дней прошло…

Стив опустился на стул. «Семнадцать дней тому назад… За это время могло произойти что угодно. Недавний мексиканский вояж Пэнки приобретает особый, зловещий смысл…»

Кажется, ещё никогда в жизни Стив не чувствовал себя таким опустошённым и беспомощным, как в эти минуты.

Гаэтано Пенья встречал Цезаря у трапа лайнера в аэропорту Киншасы. Когда Цезарь в сопровождении Суонга и капитана «боинга» ступил на бетон, Гаэтано приблизился, вежливо снял шляпу, назвал себя.

Цезарь протянул ему руку:

– Рад видеть вас. Будем знакомы. Сейчас едем в город – в отель, там поговорим.

Из багажного отсека «боинга» выкатился белый лимузин. Подъехал к трапу. Цезарь сел, пригласил сесть рядом Гаэтано. Впереди устроились трое смуглых, черноволосых, в белых костюмах сафари.

«Индонезийцы, – подумал Гаэтано, – парни ничего, только мелковаты».