Суда лишь недавно исполнилось тридцать лет. Склонность ломать голову над разными вопросами свидетельствовала о его еще малом жизненном опыте. Или, может быть, он таким путем хотел почувствовать очарование Ёко? Быть может, Ёко и ей подобные черпали свою жизнерадостность именно в том, что существовали такие, как он, мужчины, которые отступают перед женщиной на один-два шага назад, чтобы посмотреть на нее под очень сложным углом зрения?

Во всяком случае, Суда был не согласен с практической точкой зрения сестры, что Ёко, выйдя за него замуж, тотчас же превратится в самую обыкновенную женщину. Он не хотел этого.

Ему, правда, казалось несколько экстравагантным и поведение Кэйко, только что проводившей молодого мужа на фронт и уже летящей за несколько десятков километров на мотоциклете, либо скачущей на лошади, но вместе с тем ему радостно было сознавать, что существуют женщины, любящие оглушительный треск мотоциклетного мотора. Расставшись с Кэйко, Суда обратился к Ёко с вопросом:

– Скажите мне, она вышла замуж по любви?

– О, да! Ей стоило большого труда добиться разрешения, должно быть, из-за того, что ее муж происходил не из богатой семьи. Кэйко стояла на своем два или три года и все-таки добилась.

– При первом взгляде, пожалуй, никто бы не подумал.

– Почему же нет? Среди подруг было столько разговоров о браке Кэйко.

Два-три дня спустя Суда случайно встретился с Кэйко около площадки для гольфа и узнал тогда, что она дочь того самого председателя общества, с которым Суда вместе ехал в поезде и слушал крик буппосо на станции Кума-но-дайра.

Суда показалась знакомой белая звездочка на лбу лошади, привязанной у входа на площадку. Это была лошадь, на которой всегда ездила Кэйко. Суда притаился среди стволов лиственниц и стал высматривать. Кэйко стояла возле старта и разговаривала с председателем. Суда сразу узнал председателя по его выпрямленному стану и молодцеватой выправке. Одного взгляда на стройную фигуру Кэйко, стоявшей перед ним, было достаточно, чтобы признать в ней его дочь.

Кэйко с ее худосочной грудью рядом с высоким и худощавым председателем обращала на себя внимание какой-то породистостью.

Суда вспомнил красивые вставные зубы председателя, все время двигавшиеся в плоских выдавшихся вперед деснах. Передние зубы у Кэйко, по-видимому, тоже были переставлены.

Суда смотрел на нее с улыбкой.

Руки Кэйко, висевшие вдоль черных бриджей, четко выделялись на фоне широкой лужайки. Они были маленькие и еще не успели загореть от солнца. Кэйко проводила глазами мяч, отбитый отцом, и вышла за ограду площадки. Суда ждал ее возле лошади.

– Это ваш отец?

– Ах, вы, значит, смотрели? – подозрительно спросила Кэйко и сразу же села на лошадь.

– Как поживает Ёко-сан? – спросила она и не оглядываясь стала подниматься по склону.

Она заставила лошадь идти медленным шагом, немного стесняясь Суда. Но когда Суда поднялся до самой вершины склона, он увидел, что Кэйко скачет уже далеко в поле. Со стороны гор Усуи надвигалась гроза, часто случающаяся на плоскогорие. Навстречу Суда шла немецкая дама в нищенском платье, говорившая о чем-то сама с собой. Муж покинул ее одну в Японии несколько лет тому назад, не оставив ей ничего, кроме дачи в Каруйзава. Одно лето она ходила под руку с каким-то другим мужчиной, но теперь с ней уже никто не считался, и она совершенно обнищала.

Арендная плата, получаемая с дачи, была почти единственным источником ее дохода, но благодаря тому, что она стала запрашивать непомерно высокую цену, в этом году дача оказалась не снятой.

Она ходила всегда мелкими шажками. Ее длинные, помятые брюки из рубчиковой материи совершенно закрывали башмаки и казались издали двумя старыми заношенными мешками. Она выглядела значительно старше своих лет. Ее выцветшие волосы были растрепаны, на что их владелица не обращала никакого внимания.