Суда вспомнилась одна фраза у Сома Гёфу: «Где вы найдете на земном шаре еще такой народ, который, подобно японскому, имел бы обыкновение всякое письмо начинать с приветствий, связанных со временем года? Какое это прекрасное обыкновение даже в письме о собственном горе прежде всего упомянуть о сезонных явлениях природы и пожелать доброго здоровья тому, кому письмо назначено».

Начало осени в дачных местностях почти везде связано с неприятными переживаниями. Заметнее становится суетливость, словно какая-то сила гонит людей с насиженных за лето мест. Или, может быть, это справедливо лишь в отношении японцев. Одинаково загоревшие под летними лучами горного солнца обнаженные руки и ноги у японских и европейских девушек к началу осени у тех и у других выглядят иначе: у японских девушек цвет кожи дышит печалью. Или это, может быть, только так казалось японскому восприятию Суда.

Европейцы, по-видимому, не замечали наступления осени. Европейские дети, как ни в чем не бывало, продолжали в одиночестве играть в лесу, где дачи соседей-японцев стояли уже опустевшими. Это больше всего поражало Суда в Каруйзава. При виде детей Суда чувствовал, как его охватывает жалость к одинокому человеческому существу, но дети были, по-видимому, совершенно равнодушны к своему положению.

В лесу, поросшем смешанными породами деревьев, после полудня лучи солнца ложились косо и длинно, листья просвечивали насквозь, кругом царила какая-то омытая тишина.

В синеве детских глаз Суда тоже улавливал цвет осени.

– Японских детей надо больше приучать к одиночеству, иначе в головах у них не будут зарождаться идеи, – сказал Суда, но Ёко и Кэйко пропустили его замечание мимо ушей.

Обе девушки зашли в аптеку Бретта возле теннисной площадки купить туалетных принадлежностей.

Суда остался ожидать на улице и, чтобы убить время, пошел посмотреть на игру в теннис, зайдя с тыльной стороны площадки.

На площадке играла с тренером-японцем все та же миловидная веснушчатая девушка-иностранка. Она держала ракетку так, словно в ее руке был веер или дощечка для игры в волан. Твердый мяч был ей, очевидно, не под силу. Слабые кисти рук напоминали японскую девушку. Вместе с тоненькой шейкой, которую можно было обхватить пальцами одной руки, они казались болезненно очаровательными.

Каждый прыжок, каждое движение руки вызывало на ее лице улыбку. Эта улыбка не предназначалась тренеру и не имела никакого смысла. Она тоже напоминала одинокий цветок.

Двигавшаяся по земле длинная тень девушки казалась рядом с ней жуткой и грубой.

Девушка подошла к металлической сетке, чтобы подобрать мяч. У нее были пухлые округлые плечи, но при одном воспоминании о покрывавших их веснушках Суда невольно отвернулся в сторону.

Казалось, что не кожа девушки покрыта от шеи до плеч веснушками, а сами веснушки составляют ее кожу. Большие, светлые, налегающие друг на друга, они напоминали кожу морских змей, водящихся на больших глубинах. Во время детского концерта в церкви Суда сидел, очарованный божественной чистотой, веявшей от этой девушки, но когда он ближе пригляделся к ней у выхода и увидел эти веснушки, они вызвали у него ощущение тошноты.

Но, может быть, на вольном воздухе, освещенные лучами осеннего солнца, они в каком-то смысле гармонируют с природой?

– Если слишком обращать внимание на сезонные явления природы, пожалуй, идеи тоже не будут зарождаться в голове, – сказал самому себе Суда.

Суда окончил юридический факультет по отделению французского права, но, не найдя себе службы по специальности, сделался преподавателем английского языка в каком-то частном высшем учебном заведении, где служил до настоящего времени.

После разрыва с женой он неохотно выходил из дома, большей частью проводя время за книгой. Его старшей сестре, содержавшей магазин галантерейных товаров, образ жизни брата не нравился.