Дрова были, по-видимому, только что нарезаны из ветвей деревьев смешанных пород. Сложенные в поленницы, достигавшие до карниза крыши, они производили внушительное впечатление.

Самый дом, состоявший всего лишь из одной комнаты и прихожей с земляным полом, представлял собой довольно жалкое строение, похожее скорее на полуразвалившийся сарай.

Выкрашенная в черный цвет крыша была погнута, на раздвижных дверях бумага висела клочьями. Пол в прихожей не был даже цементирован. Трудно было себе представить, что здесь обитают люди.

Сбоку хижины пролегала узенькая канавка, по которой весело бежала чистая ключевая вода.

Пока Суда прислушивался к ее журчанию, Ёко и Кэйко ушли вперед.

Испытала ли что-нибудь Кэйко, недавно тоже проводившая мужа на фронт, выслушав рассказ Суда?

Образ женщины, провожавшей мужа и закрывавшей лицо веером, и образ этой женщины, отправившей прошение и неподвижно сидевшей на ветхих циновках при слабом свете небольшой электрической лампочки, были Суда понятнее и ближе, чем образ Кэйко, мчавшейся в Каруйзава на мотоциклете сразу же после проводов мужа. Молодая обитательница этой полуразвалившейся хатенки сидела с обнаженной грудью и кормила младенца. Грудь была полная и гармонировала с румяным, круглым лицом молодой матери. В ее позе было много естественной простоты. Чувствовалось, что женщина может просидеть так бесконечно долгое время.

Суда догнал девушек и заговорил:

– Вы знаете, когда я ехал сюда из Токио, на одной станции я видел проводы морского офицера. Сидевшие в поезде американцы не могли разобрать в толпе провожавших, где стоит его жена, и спросили меня. Я сказал им, что жена та женщина, что стоит с раскрытым белым веером. И все-таки они не сразу нашли ее. А между тем эта женщина, державшая сначала веер у груди, поднимала его все выше, пока не закрыла наполовину глаз. Она тихо смотрела из-за него на уезжавшего мужа. Когда поезд тронулся, сидевшая передо мной американская парочка вдруг слилась в поцелуе.

– О-о – воскликнула Ёко. Щеки ее покрылись легким румянцем.

Кэйко прошла еще несколько шагов и наконец проронила:

– Это во вкусе иностранцев.

– Что? – переспросил Суда, не поняв смысла слов.

– Я опаздываю к содержателю конюшни, которому обещала прийти. До свидания, господа, – ответила Кэйко и свернула в сторону.

– Кэйко-сан! Хорошо, если бы было извержение Асама-яма, а? – крикнула ей в след Ёко.

– Да, в самом деле, – обернувшись, ответила Кэйко и, помахав рукой, пошла по боковой дороге.

Ёко чему-то улыбалась про себя.

Суда почувствовал себя немного обескураженным и спросил:

– А что случится, если будет извержение Асама-яма?

– Случится одна хорошая вещь.

Ёко продолжала улыбаться, но в ее тоне прозвучала ласка.

– Скажите, вас не утомляет общество Кэйко? – спросил Суда.

Ёко утвердительно кивнула головой и ответила с неожиданной откровенностью:

– Признаться, да. Она действует на человека немного утомительно.

– Быть может, даже и на мужа?

– На мужа? Ну, это уж чересчур.

Суда рассмеялся. Слово «муж» прозвучало в устах Ёко мягче, чем всегда, и это произвело на него странное впечатление.

– Чему вы смеетесь?

– Я думаю, что муж тоже должен утомляться, раз она утомительно действует на других.

– Вы думаете?

У дороги на столбе была наклеена телеграмма с новостями о шанхайских событиях. Суда и Ёко остановились перед ней.

Сообщалось о воздушной бомбардировке, произведенной эскадрильей японских аэропланов, перелетевших через море. Ёко вдруг подняла голову и посмотрела вверх, вероятно, под впечатлением прочитанного.