Это совсем не как у американцев, мелькнуло у него в голове. Ему сразу же вспомнилось несколько сцен проводов на фронт. Он уже не мог подавить в себе желание, чтобы Ёко помнила о нем всем своим прекрасным, молодым телом. И Ёко, казалось, была готова ответить этому желанию.

– Я уже решил. Я колебался, потому что вы не показывали решимости.

– Я? Ах, я так счастлива!

Ёко подняла руку, чтобы поправить прическу, и посмотрела на Суда, мигая своими большими ресницами.

– У меня только не было уверенности. У вашей сестры такие трудные требования.

– Что вам говорила сестра?

– Что надо совершенно изменить вашу жизнь.

– Только-то?

– Да, но ведь это такое серьезное дело.

– И если бы у вас не было уверенности, что вы в состоянии изменить мою жизнь, вы бы вышли за меня замуж?

– Да, что же поделать.

– Дело не в требованиях сестры, а в вашей воле.

– Я понимаю, – произнесла Ёко и кивнула головой. – Дайте мне возможность так думать.

– Лишь бы была ваша воля, не будет ничего трудного.

– Это кажется, не совсем так. Может быть, я просто не догадалась бы, если бы мне не указала ваша сестра. Теперь – дело другое.

– Ну хорошо, а все-таки к чему же мы пришли?

– Я? Нужно подождать еще немного.

Суда отказывался понимать Ёко: она находилась в его объятиях, на ее губах еще горел его поцелуй, она не сопротивлялась и вместе с тем решительным тоном говорила ему такие вещи.

– Значит, что же? Вы принимаете меня как человека, но вам не нравится мой образ жизни, так что ли?

– Ах, глупенький. Совсем, совсем не то, – сказала с улыбкой Ёко и прижалась щекой к груди Суда.

6

Сестра рекомендовала Суда пойти посмотреть дачи маркизов Маэда и Хосокава.

– Хозяева уже уехали. Попроси сторожей, они, наверное, не откажут.

– Я уже проводил как-то по саду маркиза Маэда, – ответил Суда, вспомнив, как он гулял там с Ёко, и, непринужденно добавил, чтобы скрыть смущение: Какой смысл смотреть чужие дачи?

Сал маркиза Маэда находился по пути от лощинки О-мизу-бата к пруду Ундзё, и маркиз на летнее время приказывал открывать его нижнюю половину для публики, чтобы возможно было гулять по берегу ручья.

Дорожка, как уже было сказано, пролегала в тени каштановых деревьев и располагала к свиданиям влюбленных, напоминая что-то европейское. Суда помнил, как он с Ёко встретил здесь однажды влюбленную парочку американца и японку второго поколения шедших под руку с обнаженными руками, и как Ёко, чуть-чуть покраснев, спросила:

– А скажите, есть ли вообще счастье? Вам не кажется, что его нет? – на что Суда ответил:

– Вот у них есть. Эта девушка ведь почти метиска. А что было бы, если бы все народы перемешались между собой? Возможно, что в отдаленном будущем так и произойдет.

Ёко, весело тряхнув головой, сказала:

– Нет, не хочу, – и, схватившись за лозу, прошла по самому краю воды.

На этом разговор тогда прекратился.

Но Суда серьезно задумался над вопросом, придет ли когда-нибудь это отдаленное будущее. Быть может, это тоже одна из утопий, которой не суждено осуществиться? Очень вероятно, что и самая мысль Суда могла зародиться только в Каруйзава где было так много иностранцев.

Остатки преклонения перед белой расой, свойственного японцам, жили еще и в душе Суда. Быть может, это тоже располагало к мечте о таком мире, где свободно осуществлялось бы смешение разных народов и их совместное проживание. Если допустить возможность существования более высоких рас, чем японцы, то, может быть это делает японцев, наоборот, более счастливыми?

Какую из всех цивилизованных наций следует считать самой чистой по крови? Какую – самой смешанной? Где пролегает между ними граница?

Если бы Суда и Ёко были уже мужем и женой, то там, у пруда Ундзё, где росли глицинии, Суда бесцеремонно сказал бы ей:

– Нет нигде такого обилия смешанных пород собак, как у нас в Японии.