Торопясь поспеть в город до дождя, Суда пошел мимо ее дачи. Она уже возилась на кухне, раздувая веером огонь в жаровне, набитой сухой хвоей от лиственниц.

Фигура Кэйко на лошади давно уже скрылась из виду. У Суда не было никаких оснований ждать от Кэйко ласкового обращения, но незаслуженные щелчки, которые он получал от нее при каждой встрече, его обескураживали, а иногда казались смешными.

Со стороны Кэйко это проделывалось, по-видимому, совершенно бессознательно. Однажды Ёко явилась в магазин сестры Суда в сопровождении Кэйко пригласить Суда на концерт, устраивавшийся школой для детей иностранцев. Кэйко осталась стоять на улице и даже не поздоровалась с сестрой Суда, находившейся в магазине. Когда Суда вышел оттуда, Кэйко обратилась к нему с вопросом:

– Ну, как, не вымокли под дождем в прошлый раз, когда мы встретились возле площадки для гольфа?

Здание молитвенного дома, находившегося рядом с площадкой для тенниса, было запружено детьми различных национальностей. Их было так много, что невольно напрашивался вопрос: откуда их столько набралось в Каруйзава?

На сцене пела девочка-негритянка с огромным розовым бантом на голове. При более пристальном взгляде она не казалась такой черной. Ее можно было принять даже за сиамку. Она все время мигала большими, круглыми, словно врезанными глазами. Ее красные губы были чуть тронуты коричневым налетом и производили какое-то особенное впечатление. Другая девочка с таким же цветом кожи аккомпанировала ей. В зале было так шумно, что ни слов песни, ни аккомпанемента почти невозможно было разобрать. Это бесцеремонное отношение к артистам поразило Суда, лишь только он вошел в залу. Атмосфера здесь царила самая непринужденная, не имевшая ничего общего с натянутой атмосферой ученических выступлений, устраиваемых молитвенными домами. Зрители чувствовали себя, словно на пикнике в поле. Дети, сгрудившиеся впереди, все время вставали, садились, расхаживали между рядами. Японцев почти не было видно. Окна были распахнуты настежь, но слабый запах пота плавал по всей зале.

Кэйко была в ярком платке, завязанном узелком на подбородке. Она прошла в передние ряды и села там.

После негритянок выступила с песенкой англичанка двенадцати-тринадцати лет. Она страшно конфузилась, и голоса ее почти не было слышно. Суда было весело наблюдать, как конфузятся европейские дети. Но слушатели, как взрослые, так и дети по-видимому, были мало озабочены исполнением и относились ко всему благодушно, дружно посылая громкие аплодисменты каждому артисту.

Суда тоже принял непринужденную позу. Он заложил ногу за ногу и принялся рассматривать иностранцев. Его взгляд остановился на миловидной девушке, сидевшей на правой стороне сзади него. Не было сомнений, это была та самая девушка, которую Суда видел в ночном поезде, когда ехал вместе с отцом Кэйко.

Тогда она произвела на Суда большое впечатление своим удивительно милым выражением лица, редким даже для европейской девушки, своей тоненькой шейкой, которую можно было охватить пальцами одной руки, и белизной своей кожи, напоминавшей издали белый цветок. Это впечатление оставалось неизменным и при дневном свете.

Девушка сидела недалеко от окна. Яркий свет летнего полудня, лившийся оттуда, прочерчивал тонкие линии ее лица и освещал ее правую руку. Она смотрела, словно зачарованная, широко раскрыв мечтательные глаза. Суда казалось, что их голубое, чистое сияние льется издали к нему в душу, а розовый румянец ее щек окрашивает даже окружающий воздух. Казалось, что это цветет цветок, готовый заколебаться от самого легкого ветерка.

Несмотря на воздушную легкость и миловидность фигурки, в девушке чувствовалось что-то, способное вызвать безумную страсть.