– Кто там? – раздался из глубины дома зычный женский голос.

Девочка вздрогнула.

– Почта, синьора, – ответила она, слегка обернувшись.

– Так неси же ее сюда, живо! – приказала женщина.

Девочка присела в реверансе и пробормотала:

– Благодарю вас, синьора почтальонша. Доброго дня. – С этими словами она поспешно захлопнула дверь.

Анна еще пару мгновений в оцепенении простояла на пороге – во власти странного, тревожного чувства, которому в тот момент не смогла бы дать названия.

* * *

С тех пор как Даниэле вновь ступил на улицы Лиццанелло, он не мог избавиться от ощущения, будто все здесь уменьшилось в размерах. Неужели дома всегда были такими приземистыми, а улочки – такими тесными? Этим вопросом он задавался всякий раз, прогуливаясь по городку и окидывая его новым, свежим взглядом. Понадобилось время, чтобы вновь свыкнуться с этими декорациями, заново освоиться в знакомых с детства местах.

Интересно, испытывал бы он те же чувства, если бы его встретила Лоренца? Если бы дождалась его, как обещала? Первое время он старательно избегал площади, обходил стороной здание почты и улицу, на которой она теперь жила с другим. Даниэле почти все время проводил дома, лежа на кровати, глядя в потолок и скрестив руки на груди. Лишь изредка он заглядывал на «Винодельню Греко» – поздороваться и помочь, если надо. Карло предложил ему новую должность, придуманную специально для него: он хотел, чтобы Даниэле стал управляющим винодельни – учитывая блестящие результаты, которых тот добился в Нью-Йорке. Об этом Карло рассказал ему по дороге из Неаполя.

– У тебя талант к продажам, парень. Ты словно рожден для этого дела. Отдохни несколько деньков, а когда будешь готов, винодельня примет тебя с распростертыми объятиями, – говорил Карло.

Тогда у Даниэле не хватило духу признаться, что его планы изменились. Он умолчал об успехе своей коллекции мужской одежды, о восторгах владельца магазина на Пятой авеню, о его предложении продолжить сотрудничество, от которого Даниэле, впрочем, отказался. То, что в Нью-Йорке казалось таким естественным, таким правильным, дома вновь стало чем-то постыдным, что следовало скрывать. Будто по возвращении он снова начал слышать в ушах неодобрительный голос матери: шитье – не мужское занятие.

Навестить родителей Даниэле решился всего раз – на следующий день после приезда он зашел к ним на ужин. И нашел их прежними, застывшими в своих неизменных ролях: мать – командирша, грубая и высокомерная, отец – безропотная жертва, послушно втягивающая голову в плечи. После трапезы, пока Кармела готовила кофе на кухне, Даниэле наклонился к Николе и вполголоса спросил:

– Папа, ты случайно не наводил порядок в моем шкафу? Я нигде не могу найти свою жестяную коробку с альбомами. Может, ты ее куда-то переложил?

Никола округлил глаза и начал сбивчиво уверять, что понятия не имеет, о чем речь, и ничего не трогал.

– У меня твоя драгоценная коробочка, – объявила Кармела, возвращаясь в столовую с подносом, уставленным дымящимися чашками.

Даниэле резко вскочил на ноги.

– Ты рылась в моих вещах? В моем доме?

– Не бесись. – Кармела невозмутимо опустилась на стул. – Твой секрет я уже раскрыла.

Даниэле обернулся к Николе, который сидел потупив взгляд.

– Папа… Я же просил тебя об одном. Всего об одном! Зачем ты ее впустил?

Но Никола промолчал.

– Должна признать, врешь ты мастерски, – ввернула Кармела и отхлебнула кофе.

Даниэле гневно воззрился на нее.

– Верни. Мои. Эскизы. Немедленно!

Кармела со стуком поставила чашку на блюдце.